Карина Дёмина 
Механическое сердце. Искры гаснущих жил

Механическое сердце – 1

авторский текст
«Механическое сердце. Искры гаснущих жил»: Альфа-книга; 2014
Аннотация

Что общего у королевского следователя, мастера-оружейника, благородной леди и крайне невезучей террористки? У каждого своя жизнь и свой путь, но однажды эти пути пересекутся на грязных улицах Нижнего города, сплетаясь в один узор. В нем оживает прошлое, которое недавно казалось похороненным. И тот, кто вчера был обузой, сегодня превращается в единственную надежду на спасение. Само будущее, предопределенное, не обещавшее ничего, кроме одиночества, вдруг даст шанс на счастье. 
Вот только хватит ли смелости воспользоваться этим шансом?

Карина Демина
Механическое сердце. Искры гаснущих жил

Глава 1

Кэри ненавидела игру в прятки.
— Раз… два…
Голос брата разносился по пустому холлу, поторапливая. Бежать.
Куда?
По лестнице вверх. Толстый ковер заглушает звук шагов, но ловит запах Кэри, вплетая его поверх иных.
— Три…
Налево. Темнота коридора и прямоугольники-двери.
— Четыре и пять…
Он не торопится. А Кэри спешит, дергая ручку… заперто… и следующая тоже… в этом доме полно запертых дверей.
— Я иду тебя искать…
Дверь открывается с протяжным скрипом, и Кэри ныряет в пыльный полумрак комнаты. На третьем этаже давно никто не живет, и Кэри запрещено сюда заглядывать, но… где еще ей спрятаться?
Комната невелика. Почти всю ее занимает огромная кровать с изрядно пропыленным балдахином. Кружево паутины украшает его. Старые гардины плотно сомкнуты, словно сшиты паучьей тонкой нить. Еще есть стол и гардеробный шкаф с резной дубовой короной.
Кэри, прислушавшись — бесполезно, он всегда ступает бесшумно — решилась. Она распахнула дверь и, забравшись в шкаф, закрыла его. В носу тотчас засвербело — в шкафу висели шубы, должно быть старые, о которых леди Эдганг успела позабыть. И Кэри поползла, скрываясь в меховой, пропахшей лавандой, утробе.
— Кэри… — его голос долетел издалека. И сердце застучало быстро и громко, Кэри прижала ладошку к груди, умоляя сердце замолчать. Но разве послушает?
— Ты где?
Он приближался. Неспешно, хотя наверняка уже взял ее след.
— Здесь? — он нажал на ручку двери. — Заперто… и тут заперто… и эта тоже…
Ближе и ближе. С каждым шагом.
— А здесь открыто… Кэри, ты же не выбрала эту комнату? Не разочаровывай меня, сестричка… ты же должна была хорошо спрятаться… так хорошо, чтобы я не нашел тебя.
Кэри замерла, жаль, что аромат лаванды не так силен, чтобы перебить ее след.
— Где наша Кэр-р-ри? — он остановился напротив гардероба. И Кэри почти видела его лицо, узкое, искаженное злой насмешкой. — Под кроватью, быть может?
Он знает. Но тянет время, ведь если откроет дверь, то игра закончится. А ему нравится играть в прятки, не прятаться — искать.
Охотится.
Раньше они вместе охотились в саду на майских жуков, и Сверр приносил их в кулаке, раздраженных, шелестящих, а Кэри подставляла металлическую коробку от монпансье. Внутрь она заботливо клала траву, чтобы жукам было что есть, а Сверр пробил в крышке дырки, и жуки могли дышать. Они возились в жестянке, скребли лапами, жвалами, норовя выбраться, и Кэри, прижав коробку к уху, подолгу слушала их, чудились ей возмущенные жучиные голоса… а вечером они вместе жуков отпускали, чтобы поутру было на кого охотиться вновь.
Тогда Сверр был другим.
Добрым.
Зато теперь Кэри знает, каково было тем жукам… ее коробка не столь тесна, зато пыльные меха и лаванда, чей аромат сделался навязчивым, напрочь перебили нюх.
— Нет, под кроватью ее нет… да и что маленьким девочкам делать под пыльной кроватью? Тогда… за гардинами прячется Кэр-р-ри?
Кольца скрипят, сдвигаясь. И верно, потревоженная пыль окружает его, заставляя чихать.
— И здесь ее нет, — в его голосе проскальзывает легкое удивление. — Как хорошо спряталась наша Кэр-р-ри… быть может, я и вовсе ее не найду?
Он отступает и трогает дверь, Кэри слышит ее скрип, но он — часть игры. И Кэри, упираясь ногами и руками в дно гардероба, пытается отползти, спрятаться в душных мехах. Длинный ворс щекочет щеки, лезет в рот, пыль забивается в нос… и шкаф не так уж глубок. Она упирается в стенку.
— Найду, конечно, найду.
Его голос близко. И теперь в шкаф медленно, словно питон из зоологического сада, куда Кэри водила мисс Гранж, вползает его запах, резкий, тяжелый и опасный.
— Например, вот здесь!
Он распахивает дверцы, едва не срывая их с петель.
— Я тебя нашел!
Его пальцы впиваются в руку Кэри и тянут. Она же упирается, понимая, что это лишь сильнее разозлит его. Но ей так страшно…
…однажды Сверр вырвал жестянку и швырнул в костер.
— Поймал, поймал! — вытащив Кэри, он позволяет ей встать на ноги и сам одергивает платье. — Измялось. И пыль в волосах. На кого ты похожа, Кэри?
Она знает, как правильно отвечать на этот его вопрос и, опустив взгляд — он ненавидит, когда она смотрит ему в глаза, — говорит:
— На выродка.
— Умница, — наклоняясь, он касается холодными губами лба, и Кэри застывает: нельзя его провоцировать. — Но тебя оставили в приличном доме. И ты должна быть благодарна.
— Я благодарна.
Он аккуратно снимает пыль и паутину с ее волос, расправляет каждую складочку на платье и, коснувшись сжатых кулаков — Кэри тотчас разжимает руки — произносит с упреком:
— Недостаточно благодарна, если позволяешь себе так выглядеть.
Ему нравится воспитывать ее… иногда.
Вечером мисс Гранж, в кои-то веки молчаливая хмурая, сама поможет Кэри раздеться и, смазав свежие ссадины пахучей сандаловой мазью, уложит в постель. Она расчешет белые волосы и заплетет рыхлую косу, а потом, вместо того, чтобы просто уйти, как делает всегда, присядет рядом.
— Скоро он уедет, — скажет она и обнимет Кэри. — Потерпи… терпение — главная добродетель женщины.
— Почему? — однажды, кажется, когда очередная его шутка оставила слишком явные следы, а боль не отступила, Кэри задала этот вопрос. И сунула руку под подушку, где прятался украденный на кухне нож.
Кэри устала терпеть.
И завтра, когда он захочет поиграть снова, Кэри ответит.
— Потому что, милая, — мисс Гранж перестала улыбаться, а лицо ее вдруг сделалось старым, некрасивым. — Этот мир принадлежит мужчинам. И если ты хочешь выжить…
Она сунула руку под подушку и вытащила нож. Кэри не собиралась разжимать пальцы, но мисс Гранж покачала головой.
— Тебе надо научиться делать то, что они хотят… притворяться. Умная женщина сумеет обмануть мужчину. А там и управлять им. Понимаешь?
Нет.
— Потом поймешь, милая. Пока просто потерпи. Помни, что терпение…
— Главная добродетель женщины, — ответила Кэри, выпуская рукоять. Наверное, мисс Гранж права. Вряд ли у Кэри получится ударить его, а если получится, то что тогда?
Он разозлится и… будет только хуже.
— Он скоро уедет, — мисс Гранж наклонилась и поцеловала Кэри в лоб. — Думай об этом.
Она встанет и, приглушив свет, выйдет из комнаты, а спустя несколько минут вернется с подносом.
— Немного теплого молока на ночь не повредит.
Это будет нарушением правил, которые мисс Гранж сама же установила, но… он в доме. Это меняет все.
…раз, два, три, четыре, пять…
Он ушел навсегда, но его голос вновь пробирался в сон Кэри.
…я иду тебя искать…
Смотри, Кэри, найду — пожалеешь. Прячься хорошо…
Длинная тень скользит по белой стене. У нее длинные, изломанные руки и тонкие пальцы, которые шевелятся, словно за стену цепляются.
Ближе и ближе.
Сбивается дыхание. И сердце уже не бьется, замирает в тщетной надежде, что тень не услышит его.
…Кэр-р-ри…
Вздрагивают гардины. И ветвь старого тополя, что трется о стекло с противным скрипом, застывает, словно опасаясь привлечь его внимание.
…раз-два-три…
Снова и снова он повторяет ненавистные слова.
…четыре-пять…
Тень изгибается в причудливом поклоне.
…я нашел тебя, Кэр-р-ри.
Он тянется и, не способный дотянутся, шипит от злости. Еще немного…
…я нашел тебя.

Кэри проснулась, закусив губу, сдерживая крик.
Тишина. Темнота. Квадрат окна, разрезанный узорчатой решеткой, и любопытная луна заглядывает в него. Тяжелый запах роз, еще недавно казавшийся раздражающе резким, сейчас он успокаивает.
Розы.
Ваза. Прикроватный столик, на котором стоит графин с водой и стакан. Темное озеро зеркала на противоположной стене.
Сон. Всего-навсего сон. Очередной кошмар, к которым она привыкла.
И Кэри, сев на кровати, коснулась пальцами пола.
Холодный… осень на дворе. И тот, кто преследует Кэри во снах, несколько недель как мертв.
— Мертв, — повторила Кэри, пробуя слово на вкус. — Мертв… умер… совсем умер и не придет.
Она смахнула слезу, и вторую тоже, закусив губу, приказала себе не плакать: леди Эдганг обладала на редкость острым слухом, а стены во дворце были удивительно тонки.
Кэри поднялась и на цыпочках, стараясь не потревожить старый паркет, подобралась к окну. Забравшись на широкий подоконник, она прижала ладони к холодному стеклу. Покрытое рябью дождя, оно утратило прозрачность, но Кэри, как когда-то в детстве, упрямо пыталась разглядеть, что же находится по ту его сторону.
…старый сад и два куста шиповника, что сплелись ветвями, создавая удивительный узор белых и красных цветов.
…трехцветная кошка, которая имеет обыкновение дремать в тени этих кустов.
…и воробьи, прилетающие поглазеть на ленивую кошку.
Кэри бросала им хлебные крошки, и воробьи суетились, верещали, а кошка приоткрывала то один, то другой глаз. Хвост ее вздрагивал, но кошка была слишком старой для охоты.
И доверчивой.
Кошка привыкла, что в старом поместье к ней относятся с уважением. Она и не попыталась убежать. Да и, наверное, она помнила Сверра другим.
Кэри часто заморгала, отгоняя непрошенные слезы.
Умер. И не вернется.
Никогда.
На подоконнике она просидела до рассвета, и лишь когда где-то далеко скрипнула дверь, и раздался громогласный голос Элоис. Старая горничная была глуховата и имела чудную привычку говорить сама с собой. И вот теперь она приближалась, ворча:
— Спина ноет и ноет… придумали… тоже… слякоть… кой день кряду… а и камины…
Кэри слышала отдельные слова, которые перемежались вздохами, и тяжелую поступь Элоис, ее кряхтение и кашель. Вот горничная остановилась у двери леди Эдганг и постучала. Ответа она не дождалась, надавила на ручку всем своим немалым весом. Застонала, прогибаясь, половица. И раздался недовольный голос леди Эдганг.
— Сколько раз вам повторять, что я не нуждаюсь в вашей помощи.
Кэри поморщилась, представив гримасу презрения на лице леди Эдганг.
— И я бы хотела побеседовать со старшей горничной. Вы передали мое желание?
Она сидит в кресле, придвинутом вплотную к камину. Его топят, конечно, но слабо, так, что рыжая пленка огня едва-едва покрывает сырые дрова. Он то скатывается на подушку из пепла, грозя погаснуть, то вдруг карабкается по гладкой коре, цепляясь за нее рыжими лапами. И лишь к обеду разгорится, расползется по камину, плеснет недолгим теплом.
И стены, быть может, немного прогреются.
Впрочем, эта часть дворца была старой, и стены, поросшие снаружи виноградом, изнутри пестрели многочисленными трещинами. Их замазывали, скрывали за дорогими панелями или вот шелковыми обоями, но ведь теплее от этого не становилось.
И леди Эдганг мерзла, что не улучшало ее настроения.
— Тогда почему старшая горничная до сих пор не явилась? — она наверняка встала и подошла к Элоис вплотную. И та потупилась, не зная, что ответить, дабы не обидеть гостью.
Впрочем, и Кэри, и самой леди Эдганг ответ был известен: они не столь значительные персоны, чтобы старшая горничная тратила на них свое время. И быть может, уже завтра их переведут из этих комнат, пусть бы и тесных, холодных, в городскую тюрьму. А там и вовсе казнят…
— Да уберетесь вы с глаз моих или нет? — леди Эдганг повысила голос. И значит, настроение у нее ныне более мерзкое, чем обычно. Плохо…
Кэри со вздохом покинула насиженное место и, сунув озябшие руки в подмышки, нырнула под одеяло. Пуховое, некогда оно было роскошным, но за многие годы верной службы истончилось. Его досыпали пером, и то лезло сквозь ткань.
А простыня за ночь заледенела.
— Леди Кэри, — Элоис не стала утруждать себя стуком, просто толкнула дверь. — Вставайте. Светло уже. Солнышко встало, а вы еще в постели.
В громком ее голосе, в самом облике, тяжеловатом, неуклюжем — и этот факт леди Эдганг сочла оскорблением — было что-то уютное. И Кэри нравилось смотреть на Элоис. Вот она, прихрамывая, подбирается к шторам, берет в руки крюк и тянется, цепляя подвесы. Шторы расползаются, впуская рассеянный свет. Вот Элоис переминается у подоконника, метелкой из куриных перьев стирая невидимую пыль, вот, вздыхая, идет к гардеробу…
Он заполнен едва ли на треть, и все платья сшиты из серой грубой ткани. Пожалуй, в них Кэри и сама похожа на горничную. Ну или на гувернантку.
— В мое время, — ворчит Элоис, вытягивая очередной наряд, который ничем-то не отличался от вчерашнего и наверняка был точной копией завтрашнего. — Молодые девицы вскакивали засветло… вот помню…
Воспоминаний у Элоис было слишком много, и они не удерживались в ее голове, но выплескивались на собеседника ворохом слов. Порой Элоис забывала, о чем шла речь и перескакивала с одной истории на другую…
— …и все-то сама делать спешила. Не то, что нынешние, — усадив Кэри перед зеркалом, она взялась за гребень. — Бедная ты моя девочка…
— Я?
Кэри удивилась: прежде Элоис при всем дружелюбии не позволяла себе подобного.
— Ты, ты, — массивная ладонь Элоис коснулась волос. — Кто ж еще… сиротка… мамаши, небось, знать не знаешь?
— Не знаю, — согласилась Кэри и мысленно пожелала себе прикусить язык. Конечно, ее происхождение ни для кого не секрет, но не хватало еще со служанкой о родителях сплетничать.
— А батюшка помер… вот и говорю, сиротка… некому заступиться, — тяжко вздохнув, Элоис вернулась к прерванному занятию. Несмотря на грубые руки и толстые пальцы, с волосами она управлялась ловко. — Замуж тебя отдадут. Слышала…
Она вдруг перешла на шепот и, склонившись к самому уху, заговорила:
— Слышала от Марты, а у нее сестра при Ее Величестве служит, что сговорили тебя.
— За кого?
Новость была не то, чтобы неожиданной, скорее Кэри не думала, что ее судьба решится так быстро. Но… замуж? Все лучше, чем в тюрьму и уж тем паче — на плаху.
Элоис ловко заплела косу, которую подвязала простой синей лентой.
— Оден. Из рода Красного Золота.
Сильный род… и наверное, это хорошая партия, особенно для такой, как Кэри.
— Говорят, — Элоис дышала часто и губы языком облизывала. Она наклонилась еще ниже, и теперь тяжелая грудь ее давила на плечо Кэри, — будто он сумасшедший… бедная моя девочка…
Ее жалость была липкой, как патока.
И Кэри с облегчением выдохнула, когда Элоис, закончив убираться, вышла из комнаты. Причитания ее доносились и с коридора.
Бедная?
Скорее невезучая. Прикусив мизинец — это всегда помогало сосредоточиться — Кэри бросила быстрый взгляд в зеркало и вздохнула.
Сумасшедший муж… что ж, ей приходилось иметь дело с сумасшедшими. И быть может, это тот, кто преследует Кэри во снах — она отказывалась вспоминать его имя — мстит ей?
— Кэри, дрянная девчонка, — скрипучий голос леди Эдганг отвлек от размышлений. — Что ты там возишься? Где мои капли? Или тебе нельзя доверить даже столь элементарного дела?..
И хозяйка у нее тоже сумасшедшая.
Сдавленно хихикнув, Кэри поднялась… быть может, повезет, и леди Эдганг, приняв капли, затихнет хотя бы на пару часов? Пара часов тишины и одиночества… разве так много Кэри просит?
И еще бы мужа такого, с которым не придется играть в прятки.
Она ненавидит эту игру.
Она вообще ненавидит игры.

В покоях Ее Величества было жарко.
Горел камин, облицованный белым камнем. Пламя тянулось к решетке, обнимало прутья, и железные розы, раскаляясь докрасна, оживали. Тепло исходило от стен, закрытых вишневым шпалерами, и от пола. Оно проникало сквозь тонкие подошвы атласных туфелек — их принесли Кэри вместе с платьем — и сквозь чулки, отогревая озябшие ступни. И Кэри с трудом сдерживалась, чтобы не подуть на руки.
Все-таки она замерзла…
— Какое очаровательное дитя, — Ее Величество очнулись от дремы. — Подойди.
Кэри подчинилась и, остановившись на краю ковра, склонилась в глубоком поклоне.
— Очаровательное…
Голос королевы был холоден.
Да и сама она… впервые увидев эту женщину, Кэри удивилась. И это королева?
Невысокая. Немолодая. Некрасивая.
У нее круглое одутловатое лицо с мягкими, словно поплывшими чертами и излишне белой кожей. Кэри не могла отделаться от ощущения, что само это лицо слеплено из мягкого воска. Немного тепла, и оно вовсе растает. Волосы Ее Величества имели неприятный желтоватый оттенок. И седина в них как-то очень уж бросалась в глаза. Высокая прическа и массивный воротник, что подымался этаким кружевным веером, диссонировали с нарочито простым, лишенным иных украшений платьем.
Ее Величество пребывали в трауре.
И не следовало забывать об этом.
— Встань. И подойди ближе. Еще ближе. Наклонись, милая, дай на тебя полюбоваться, — все тот же ленивый равнодушный тон. И влажное прикосновение пальцев к подбородку. — Девочка и вправду миловидна. Сколько ей?
— Пятнадцать, Ваше Величество, — ответила леди Эдганг.
— Маловато… но ничего.
Королева поворачивала голову Кэри влево и вправо, разглядывая.
Наконец, Кэри отпустили, и Ее Величество обратили внимание на леди Эдганг. В тусклых глазах королевы мелькнула тень, но исчезла прежде, чем Кэри успела понять, что же эта тень означает. Ее Величество молчали долго, и Кэри не знала, как следует себя вести. Пожалуй, больше всего ей хотелось исчезнуть, ну или скрыться в той комнатушке, которую ей отвели.
— Мой сын надеется, что вы осознаете всю ненадежность вашего положения, — Ее Величество поднялись. — И то, что дальнейшая ваша судьба, леди Эдганг, зависит исключительно от вашего благоразумия.
О Кэри словно и забыли.
— Мой род…
— Предал корону, — Ее Величество взмахом руки велели замолчать, и леди Эдганг поджала губы.
Она злится.
И потом, вечером, сорвет злость на Кэри.
Так было и так будет.
— Поведение вашего сына… и вашего мужа… — шелестели юбки королевского платья. И голос Ее Величества пробивался сквозь этот шелест. — Поставили всех нас перед крайне неоднозначным выбором. К сожалению, мы не можем закрыть глаза на то, что произошло… но нам не хотелось бы, чтобы столь древний род погиб.
— Он уже погиб, — леди Эдганг не сдержалась.
— Еще нет. Пока есть эта милая девочка…
Королева обошла Кэри, и та сжалась. Сейчас эта мягкая некрасивая женщина отчего-то внушала истинный ужас. И прикосновения ее, легкие, случайные будто, внушали отвращение. Кэри даже дыхание затаила. Ее поворачивали, наклоняли, вновь ощупывали, словно толстые пальцы Ее Величества способны были увидеть нечто, скрытое от глаз.
— Сильная кровь возродит род Лунного железа, — Ее Величество убрали руку. И Кэри задышала. Оказывается, она до того испугалась, что дыхание затаила. — Мой сын нашел вам мужа, милая.
Тишина.
Надо ответить, но как?
Какие именно слова не оскорбят королеву?
— Правда, — щелкнули пальцы, и Кэри вздрогнула. Она подняла голову и замерла, зачарованная взглядом. Глаза у королевы были блеклыми, безжизненными и в то же время невероятно притягательными. — Есть одно крайне неприятное обстоятельство… ваш будущий супруг… несколько упрям. И не горит желанием связывать себя узами брака… с вами.
Ее Величество отступили, оказавшись между Кэри и леди Эдганг.
— Оден вбил себе в голову, что женат на… альве. Но этот брак не действителен.
Кэри ничего не поняла.
Брак или заключен, или нет.
— Мой сын желает исправить допущенную ошибку и как можно скорее, — теперь Ее Величество повернулись к леди Эдганг. — От вас же требуется одно: сделать все, чтобы воля моего сына была исполнена. Ясно?
Как?
Но видимо, леди Эдганг знала ответ на этот вопрос. И согнувшись в поклоне, она глухо произнесла:
— Да, Ваше Величество.
— Надеюсь, вы сумеете объяснить вашей воспитаннице, — при этом в голосе королевы скользнула насмешка, — как следует вести себя.
— Да, Ваше Величество.
— Замечательно…
Ее Величество вернулись к креслу, корзинке с рукоделием и засахаренным фруктам. Впрочем, не прошло и минуты, как королева погрузилась в полудрему. И леди Брюнн, статс-дама Ее Величества, знаком велела удалиться.
Их не провожали.

А вечером Элоис, помогая Кэри приготовиться ко сну, щедро делилась сплетнями.
Будущий супруг Кэри был старше ее на двадцать лет.
И он четыре с половиной года провел в плену.
Он сошел с ума и влюбился в альву.
А еще убил брата Кэри. И Кэри, слушая жадный захлебывающийся шепот горничной, кивала, думая о своем: стоит ли сказать ему спасибо?
В холодной постели — Элоис желая услужить, сунула в нее грелку, но та остыла и протекла — Кэри смежила веки, пообещав себе, что сегодня будет спать без снов. Но стоило луне заглянуть в окно, как Кэри услышала знакомый голос:
— Раз-два-три-четыре-пять. Я иду тебя искать.

Глава 2

Женщина сидела у камина, и пламя тянулось к ней, желая приласкать бледные вялые руки. Отблески его ложились на волосы, добавляя потускневшим рыжим прядям цвета, скользили по лицу. И женщина по-кошачьи щурилась, порой вскидывала руку, касаясь щек, на которых горел болезненный румянец.
— Жениться тебе надо, — проворчала она, убирая выбившуюся из косы прядь. — А не со мной сидеть.
— Это позволь мне решать. Ешь, — Брокк закрепил на подлокотниках кресла переносной столик. — Доктор сказал, что ты должна поесть.
На столике появились чашка с бульоном и высокий стакан с травяным отваром.
— Не хочется.
— Надо, Дита.
Ей было стыдно. За бледность. За слабость. За то, что руки дрожали, с трудом удерживая ложку. За его доброту, которой она не заслужила. И за то, что она не находила сил от нее отказаться.
— Вот так, — Брокк закрепил белоснежную салфетку и сам вложил ложку в ослабевшие пальцы. — Давай, ложку за меня…
— Прекрати.
— И вторую тоже за меня…
Она попыталась улыбнуться, хотя боль, терзавшая ее изнутри, не отступала ни на мгновенье. Даже отвары, прописанные врачом, не способны были ослабить ее.
Помогал лауданум, но дозу приходилось увеличивать.
— И третью… я крупный, за меня много надо.
Дитар глотала бульон, который казался одновременно и горьким, и невыносимо сладким.
— Умница. А четвертую за Лили. Ей не понравится, если мамочка еще больше похудеет. Ты ей писала?
— Писала, но… Брокк, — Дитар облизала сухие губы. Пить хотелось почти всегда, но вода причиняла новую боль. — Я… не смогла.
— И хорошо. Незачем девочку волновать. Вот приедет на зиму, тогда и…
— Если я доживу до зимы.
— Доживешь, — он был упрям, как все псы. И порой Дитар начинало казаться, что именно это его упрямство удерживает ее среди живых. Рядом с Брокком болезнь отступала, и пусть передышка была недолгой, но она позволяла собраться с силами.
И протянуть еще день.
Или два.
— Брокк, ты… не должен возиться со мной.
В конце концов, это были странные отношения, которым давным-давно следовало прерваться.
— Давай, я сам решу, что я должен, а чего не должен.
— Хватит, — Дитар отвернулась, чувствуя, что еще одна ложка и ее просто-напросто стошнит. — Чуть позже, ладно?
Он согласился легко.
— Травы?
— Нет. Не сейчас, — дурнота накатывала волнами, и Дитар приходилось дышать часто, чтобы хоть как-то ее осадить. — Я выпью. Честно. Но чуть попозже?
— Хорошо. Может, ты прилечь хочешь?
Брокк снял поднос и поднял ее на руки легко. Дитар всегда поражала эта их сила, которую псы принимали как нечто само собой разумеющееся. Он перенес ее на кровать и, уложив, бережно накрыл одеялом. Сам сел рядом.
— Как твоя сестра? — ей не хотелось спать, хотя в его присутствии у нее, пожалуй, получилось бы. Но Дитар жаль было тратить время на сон. Ей не так и много осталось. Несмотря на все усилия Брокка, болезнь рано или поздно возьмет свое.
Дита и так прожила много дольше отмерянного докторами срока.
— Уже лучше, — он улыбнулся. — Но…
Он замолчал и, взяв ладонь Дитар, принялся растирать пальцы.
— Эйо по-прежнему его ждет. И я знаю, что дождется… и мне это не нравится. Слишком рискованно.
Дитар не торопила. Смежив веки, она просто наслаждалась его близостью, голосом, прикосновениями. К ней сейчас редко кто прикасался вот так, не испытывая отвращения, и даже сестра милосердия, нанятая Брокком, с трудом скрывала брезгливость. Болезнь, терзавшая Диту, не была заразной, но сам запах ее, близость смерти, тревожили людей.
— И да, — признался Брокк. — Я не хочу ее отпускать. Это, в конце концов, нечестно! Я знаю, что не имею права ее удерживать, что у нее своя жизнь и… Эйо действительно его любит. А он сумеет о ней позаботиться, но…
— Но ты вновь останешься один?
Дитар достало сил прикоснуться к нему, отбросить прядь светлых, с рыжиной волос.
Вот что держало его рядом. Одиночество.
Пять лет тому именно одиночество привело его к дверям дома Дитар, раздраженного, колючего, еще не ненавидящего весь мир, но близкого к ненависти. Он прикрывал искалеченную руку здоровой, смотрел исподлобья и скалился, едва удерживаясь на краю. А она, разглядывая его, пыталась понять, стоит ли связываться с опасным клиентом.
— Ты откажешься от других, — сказал Брокк тогда, бросив на стол увесистый кошель. И в нем были не золотые монеты, но аметисты. Кошель развязался, и неограненные мутные камни рассыпались по поверхности стола. В ярком свете газовых рожков они казались тусклыми, ненастоящими. И Дитар, подняв самый крупный, лилово-бурый, поднесла к глазам.
— Можешь позвать ювелира, если не веришь, — пес расположился в ее кресле. Он сидел скособочившись, пытаясь спрятать пустой рукав в тени.
Брокк был бледен и худ, почти истощен.
— Почему же, верю. — Дитар смела камни в кошель и протянула его гостю. — Это слишком много. Даже с учетом того, что мне придется отказаться от других… гостей.
Его губа дернулась, и пес зарычал.
А Дитар вдруг увидела, насколько ему плохо. И пришел он к ней лишь потому, что больше не к кому было идти со своей болью.
Молодой какой…
И уже несчастный.
— Я собиралась пить чай, — она поднялась, оставив кошель на столе. — И буду рада, если вы составите мне компанию. Тогда и обсудим условия нашего с вами… сотрудничества.
Он встал молча. И так же молча шел за ней. А в Бирюзовой гостиной, просторной и светлой, — прежде Дитар никого сюда не водила, сохраняя эту комнату за собой — остановился у часов.
— Сломаны?
— Давно уже. Я купила их такими… глупо, конечно…
Зачем кому-то часы, которые утратили способность следить за временем?
— Но они красивые.
Бронзовая цапля застыла в причудливом танце. Птица изогнулась, запрокинув голову, почти касаясь посеребренным хохолком спины. Крылья были расправлены. Тонкие ноги прочно стояли на бронзовом шаре.
— Хочешь, починю? — он не стал дожидаться ответа, пусть бы Дитар и запоздало кивнула. Брокк снял часы и, устроившись в кресле, вытащил из внутреннего кармана куртки футляр. Тогда Дитар не знала, что Мастер не нашел в себе сил расстаться с инструментами даже после несчастного случая.
Зажав часы между колен, он разобрал их одной рукой и надолго погрузился в хитросплетения пружин и шестеренок, казалось, не замечая ничего, что происходит вокруг. Лишь когда скрипнула дверь, и в Бирюзовой гостиной появилась Лили, отвлекся.
А Лили застыла на пороге, не зная, может ли войти. Она не привыкла видеть гостей в этой комнате.
— Ты что-то хотела, дорогая? — Дитар остро чувствовала и смущение дочери, и страх ее, и странный к ней интерес со стороны гостя.
— Это твоя дочь? — пес отложил часы, ссыпал на стол металлическую мелочь, которую держал в ладони, и поднялся. — Как ее зовут?
— Лилиан.
Дитар взяла дочь за руку, чувствуя, как начинает дрожать. Вдруг этот, полудикий, замерший на краю, пес захочет купить не ее, Дитар, но малышку?
Среди ее клиентов встречались и такие.
— Ли-ли-ан… красиво, — он взъерошил короткие волосы и как-то неуклюже улыбнулся. — Что случилось, Лилиан?
Она же, сама сторонившаяся гостей, протянула ему куклу и кукольную голову.
— Сломалась.
Кукла была неновой, но любимой. Вот только веревки, на которых держались руки, ноги и голова, со временем истончились. И кукла время от времени рассыпалась. А Дитар ее чинила. Она могла бы купить другую, и покупала, а Лили благодарила, уносила новую подругу в комнату, и вновь возвращалась со старой.
— Починить? — предложил пес.
— А ты умеешь?
— Умею. Дай сюда.
Лили посмотрела на мать, дожидаясь разрешения. И пес, видимо, ощутив страх Дитар, бросил:
— Вам нечего бояться, — он потер квадратный подбородок и смущенно добавил. — У меня сестра младшая… приезжала… раньше… у нее тоже куклы ломались. Это быстрее, чем с часами. Только мне веревка нужна. Или толстая шелковая нить. И… чтобы вы ее подержали.
Он остался в доме до позднего вечера. Сначала возился с куклой, затем — с часами, вернув механическое их сердце к жизни. Он пил чай и слушал, как Дитар играет на клавесине. И на ужин остался.
И когда в дверь позвонили, сам открыл.
Что он сказал клиенту, Дитар не знала. Но вернулся вновь злым, оскаленным:
— Теперь тебя содержу я. Других в этом доме не будет. Ясно?
— Да.
Он ушел за полночь, а вернулся на рассвете и, сунув Дитар букет — смешной, кто носит содержанке цветы? — спросил:
— Лили встала?
— Еще нет.
— Я ей куклу принес. Новую.
Альвийскую. Тонкую. Хрупкую. Сделанную из какого-то особого дерева, которое казалось наощупь теплым и мягким. Оно и цвет имело розоватый, отчего кукла выглядела живой. Маленькая леди в роскошном платье с турнюром, в крохотных перчатках и туфельках с бабочками. В руке кукла держала зонт от солнца, а шею ее украшала тройная нить жемчужного ожерелья.
Кружево. Серебро.
И удивительно тонкая работа.
— Это… очень дорогой подарок, — Дитар видела эту куклу прежде в витрине «Лангери», и останавливалась, завороженная удивительной работой альвийских мастеров. Нет, она не испытывала нужды в деньгах, и Лили всегда получала самое лучшее, но эта кукла… ее цена была воистину запредельна.
А пес ничего не сказал, сунул куклу в руки Дитар.
И потребовал завтрак. От обеда он тоже отказываться не стал. Тогда он проводил в ее домике много времени, постепенно успокаиваясь.
Ему не нужна была любовница. Ему требовалась семья.
— Здесь хорошо, — сказал он как-то и, искоса глянув на Дитар, добавил. — Тебе все равно, что я… такой.
Его рука заживала медленно, словно живое железо в крови не желало мириться с этой потерей. И зарубцевавшиеся было раны открывались, кровоточили, Брокк злился, но не от боли, которую испытывал, скорее от осознания, что стал калекой…
Он пробовал пить и напивался, но боль не отступала.
Трезвел.
Метался.
Менял обличье и выл, не способный устоять на трех ногах. В ярости разнес гостиную. Потом просил прощения.
Он молчал, лежа на серой оттоманке, вытянув ноги, глядя исключительно на острые носы ботинок. И отказывался от еды. Приступы длились несколько дней кряду, но в конце концов Брокк находил в себе силы подняться.
Он начинал читать стихи, сбивался и вновь замолкал. Садился у клавесина, касался клавиш, вот только мелодия получалась половинчатой, однорукой.
Он был… другим.
— Тебе меня жаль? — спросил он как-то, расчесывая культю. По вечерам она зудела и ныла, сводя Брокка с ума.
— Немного.
Как-то так получилось, что ему Дитар не лгала. И не играла, притворяясь кем-то, кем ее хотели видеть. Вероятно потому, что в отличие от иных клиентов, Брокк сам не знал, кто ему нужен.
Не содержанка.
— Жалость унижает, — он оставил руку в покое и нырнул под одеяло, отвернулся, буркнув: — Не мешай спать.
— Не буду.
Пожалуй, именно тогда Дита поняла, что этот мальчишка стал для нее… кем?
Не очередным клиентом, которых в ее жизни было множество. Возлюбленным? Смешно. Она старше. Опытней. Циничней. Она больше не верит в любовь, которая до края жизни или дальше. Она… она просто перестала быть одинокой.
И коснувшись светлых волос, Дитар сказала:
— Отдыхай. Принести чего-нибудь?
— Молока. С медом.
Пять лет.
Это ведь не так и много, но получается, что целая жизнь.
— Опять твои печальные мысли, — Брокк поправляет подушки и смоченной в ароматном уксусе губкой вытирает пот со лба. — Ты стала очень много думать, Дита.
У него хорошая улыбка. И Дитар пытается улыбаться в ответ, но больно… Господь милосердный, как же ей больно. Она сдерживает стон, но Брокк по глазам видит.
— Не уходи, Дита, пожалуйста, — он снова растерян и смущен, — Я не хочу снова оставаться один.
— Я и говорю, — у нее получается оттеснить боль. Она вернется позже и отомстит Дитар за побег. — Жениться тебе надо…
Фыркнул только. Ладонь ее раскрыл, погладил пальцы и прижал к своей горячей щеке.
Мальчишка.
— Попроси сестру остаться. Она не откажется.
— Не откажется, — согласился Брокк. — Только… как надолго? Месяц? Год? Всю жизнь? Я не могу забирать ее жизнь, тем более… рядом со мной небезопасно.
— Опять письма?
Кивнул.
— Когда-нибудь они успокоятся.
Ложь, но Брокк снова соглашается. С больными не желают спорить.
— Ты ей рассказал?
— Не ей. Оден сумеет ее защитить, если вдруг…
— Скажи.
Брокк качает головой.
— Эйо и без того хватает… а тут еще эти… если скажу, волноваться будет. Ты вот волнуешься, хотя знаешь, что дальше писем дело не пойдет.
Голос дрогнул, и это верный признак, что Брокк солгал. Но спрашивать бесполезно: не ответит.
— Дита, — он все же поднес стакан с травяным отваром, даже запах которого вызывал желудочные спазмы. — Тебе нужно это выпить. Пожалуйста. Ради меня.
Ради него…
…горечь опалила губы. Дитар поспешно сглотнула.
— Умница. Пей, и я тебе почитаю…
— Письма?
— Конечно. Пей.
И Дитар пила, заставляя себя. Слезились глаза. И горечь трав обжигала горло.
— Вот так… умница моя, — Брокк прижимал стакан к губам, не позволяя отстраниться. Он заставил выпить до капли, и Дитар вновь пришлось стиснуть зубы: казалось, малейшее движение, и содержимое ее желудка выплеснется самым позорным образом.
— А теперь ложись… когда Эйо уйдет, я заберу тебя в свой дом.
Очередное безумие.
Он помогает лечь и поправляет съехавший плед, сам же подвигает кресло к кровати и берет со стола шкатулку. В ней, перевязанные синей ленточкой, лежат письма Лили.
— Дорогая мамочка… — голос Брокка растворяется в опиумном тумане… и Дитар позволяет себя убаюкать. — У меня все хорошо… как твое здоровье? Тебе помогли те капли, о которых я писала? Наша наставница, мисс Уинтерс, тоже часто желудком мучается. И она сказала…
Сон, навеянный лекарством, не будет долгим.
Но Дитар было жаль и этих немногих потерянных минут…

Дита уснула, и Брокк оборвал чтение на середине фразы. Несколько секунд он разглядывал плотный лист с вензелем пансиона Шан-о-тер. Сложив письмо, он вернул его в стопку, а стопку — в шкатулку.
Дыхание Диты выровнялось, а с лица исчезла гримаса боли. И запах болезни стал слабее.
— Спи, — Брокк коснулся влажной ладони, которую покрывала тонкая сеть морщин. Губы Диты дрогнули, словно она собиралась сказать что-то, но передумала.
Удивительная женщина.
— Спи, Дита… — повторил он и, откинувшись в кресле, смежил веки. Мысли были невеселыми.
Бомбу спрятали под сиденье экипажа.
Самодельная.
С химическим запалом и толикой истинного пламени внутри стеклянной колбы. Брокк держал хрупкий сосуд, любуясь алыми отблесками заточенного в нем огня. Малейшая трещина, нарушение силовой сетки, вплетенной в стенки и…
Повезло.
Всю неделю шли дожди. И кто бы ни создал это устройство, он не сумел защитить свое творение от сырости. Запал не сработал. Зато запах химикалий, едва заметный, но все же чуждый привычным ароматам конюшни, привлек внимание Брокка.
Он сам снял бомбу.
Не так и сложно.
Ослабить винты на крышке деревянной шкатулки. И кожух стащить, медленно, по доли дюйма в минуту. Каждый удар сердца отзывается в руках. Живая дрожит, а в железной появляется знакомая ноющая боль. Рассмотреть переплетение патрубков. И перерезать тот, что ведет от запала к заряду. И колбу, закрепленную в стальной сети, извлечь.
Пламя, почувствовав Брокка, рвануло, прильнуло к стеклу, размазалось дрожащим рыжим светом, который желал одного — выбраться из плена. А Брокк испытал горячее желание помочь. Это просто — сжать руку, пусть хрустнет стекло и воздух соприкоснется с живым огнем.
Он видел, что случается после.
Взрыв. И рыжий шар, в сотые доли мгновенья разрастается до невероятных размеров, сжирая все, до чего дотянется. Чудовищная сила его, выплеснувшись вовне, сомнет Брокка, искорежит и экипаж, эхом ударит по дому, вышибая стекла. А когда схлынет огненная волна, на заднем дворе останется яма, выжженная земля и оплавленный камень.
Колбу Брокк держал в руках до прибытия Королевской разведки. И сам уложил в колыбель металлического короба, толстые стенки которого способны были пригасить взрыв.
— Вам не следовало рисковать, — следователь был старым знакомым.
Он благоразумно держался поодаль до тех пор, пока ящик не закрыли. Короб, погрузив в железный сейфовый экипаж, из тех, что банки используют для перевозки наличности, увезли.
Отправят на полигон, где и выпустят пламя на свободу.
Поехать за ними?
Еще раз полюбоваться на огненный цветок, что распускается над землей? И услышать прощальный стон умирающего огня?
А вечером напиться от нахлынувшей тоски… не выйдет.
И следователь, Кейрен из рода Мягкого Олова, чувствуя настроение Брокка, по-дружески протянул ему флягу с холодным чаем.
— Не возражаете, если мои люди с экипажем поработают? Да и… осмотрятся тут? — Кейрен из рода Мягкого Олова был вызывающе молод, и это раздражало многих.
Высокий и сухощавый, Кейрен испытывал глубочайшую привязанность к светлым костюмам, которые лишь подчеркивали необычайную его бледность. Его ботинки всегда сияли. А рубашки были белоснежны. И серый мешковатый плащ с россыпью черных пятен по подолу и оттопыренными карманами смотрелся чуждо. Но плащ этот, как успел заметить Брокк, был столь же неотъемлемой частью Кейрена, как и родовой перстень.
— Делайте, что хотите.
Брокк устал.
От писем, которых не становилось меньше. Подброшенных записок. Камней, что время от времени летели в двери его экипажа. И ожидания, когда будет пересечена та черта, что отделяет угрозы от действия.
Вот, дождался.
— Почему вы не боитесь? — Кейрен сам прошелся по двору, заглянул в конюшни и долго принюхивался, пытаясь среди обычных запахов лошадей, навоза, сена и преющей соломы, выловить тот, чуждый, что выведет на след.
Но кто бы ни поставил бомбу, действовал он осторожно. Даже металл пропах лавандовым маслом, дешевым и оттого куда как вонючим.
Свой?
Или чужак, воспользовавшийся отсутствием хозяина? Брокк ныне редко появлялся в городе… и тогда получается, что его лишь пугали? Сработай запал и пострадала бы конюшня, лошади… конюхи и мальчишка-рабочий. Возможно, дом бы задело… пожар опять же…
Кейрен повернулся к Брокку и повторил вопрос:
— Так почему вы не боитесь?
— Какое это имеет значение?
— Никакого, — признался следователь, сбивая соринку с рукава. — Интересно. Мне, знаете ли, случалось работать по… аналогичным делам. До бомб, правда, не доходило.
Он слегка ослабил узел галстука. Узлы Кейрен вязал совершенные.
— Обычно ограничивалось письмами… иногда стреляли… еще похищение как-то… так вот, как правило мои… подопечные, — Кейрен наклонился и поднял с земли мятую бумажку. Из необъятного кармана появился белоснежный платок с монограммой. — Мои подопечные чуть более нервно реагируют на угрозу их жизни. После третьего-четвертого письма начинают требовать охрану… или сами ее нанимают.
Положив находку на платок, Кейрен поворачивал ладонь влево и вправо, разглядывая этот клок бумаги с преувеличенным вниманием.
— Вы же получили сотню писем…
— Думаю, что и полторы, — первые Брокк отправлял в камин. И отправлял бы дальше, если бы угрожали только ему.
— Полторы, — задумчиво повторил Кейрен и поднес бумажку к носу. Он втягивал воздух медленно, и точеные ноздри раздувались. — Полторы сотни и одна бомба, которая чудом не взорвалась… и вы мало того, что не требуете охраны, так еще и лезете ее снимать.
Завуалированный упрек цели не достиг: Брокк не испытывал угрызений совести.
— Она ведь и взорваться могла…
— Могла, — согласился Брокк.
Кейрен бережно завернул клок бумаги в платок, а сверток отправил в карман. Если он и обнаружил хоть что-то, то не поделится.
— Это крайне неразумно с вашей стороны. Следовало дождаться приезда специалиста.
— Думаете, ваш специалист разбирается в бомбах лучше меня?
Кейрен покачал головой.
— Думаю, — мягко заметил он, — что смерть специалиста куда менее огорчила бы Его Величество, нежели ваша. Кстати, вы не находите, что погода сегодня на редкость отвратительная?
Словно желая подыграть Кейрену — намек был более чем прозрачен — начался дождь. Холодные капли осели на светлых волосах следователя, на серой ткани плаща, коснулись рук, которые тотчас побелели, и Кейрен чихнул.
— В таком случае, предлагаю пройти в дом, — Брокк менее всего был настроен на продолжение беседы, хотя и осознавал ее неизбежность.
Кейрен вновь заговорит об охране или переезде, о недопустимой беспечности Брокка, которому следовало бы и дальше оставаться в загородном поместье, а он, неразумный, наведался в город.
И ладно бы повод был действительно серьезный.
В гостиной горел камин, и свет газовых рожков отражался на стеклянной поверхности стола. Затянутые рябью дождя окна казались серыми, а сама комната неожиданно мрачной. Кофейного цвета обои потемнели, и тусклыми жилами проступали на них золотые нити.
Кейрен занял место у камина и признался:
— С детства ненавижу холод. Сосуды слабые. Все братья надо мной смеялись, что я как девица, чуть подмерзну и вот, — он протянул неестественно белые руки к огню. И выходит, не притворялся, и вправду мерз. Даже ногти приобрели неприятный синеватый оттенок.
— Чай? Кофе? Коньяк?
Роль гостеприимного хозяина давалась Брокку нелегко. От гостей он отвык, а те редкие посетители, которым случалось переступать порог его дома, мирились с некоторой мрачностью характера.
— Чай, пожалуйста, — Кейрен снял-таки плащ, который аккуратно повесил на спинку кресла. — И от коньяка не откажусь. Я ведь военным стать хотел… у нас в семье принято так. Не взяли. Хотя, конечно, правильно… боец из меня никудышный. И даже отец это понимал. Но когда я в разведку пошел, он расстроился и месяц со мной не разговаривал.
— Разведку не любит?
— Недолюбливает, но… за меня волновался. Нехорошо заставлять близких волноваться, но иногда… выходит так, как выходит.
И к чему эта задушевная беседа? Но Брокк не стал прерывать гостя. Он открыл бар, достал бокалы, коньяк — бутылка успела покрыться пылью, дожидаясь своего часа — и поинтересовался:
— Что вам от меня нужно?
— Помимо чая и коньяка? — Кейрен принял бокал и, поставив на ладонь, поднес к огню. — Не волнуйтесь, я не собираюсь вас уговаривать. Надоело, знаете ли…
Зажмурившись, он вдохнул коньячный аромат.
— Но вы правы. Интерес у меня имеется. Что вы думаете о бомбе?
— Если полагаете, что я знаю, кто ее сделал, и молчу, то вы ошибаетесь.
— Я полагаю, — взгляд Кейрена был по-прежнему безмятежен, — что такой снаряд в принципе не сложно изготовить. И поставить достаточно просто… сегодня вам. А завтра? Как знать… вас ненавидят многие, но поверьте, что еще большее количество людей испытывают ненависть к Королю. Или другим людям… что будет, если завтра бомба окажется не под днищем вашего экипажа, но, скажем, под сценой Королевского театра?
Брокк замер.
— Или в Академии… в парке… во дворце… просто на пути Его Величества.
Проклятье!
Он сам должен был подумать о такой возможности.
— Вижу, теперь вы осознали всю… скажем так, неоднозначность, ситуации.
— Пока угрожали только мне.
И вероятно, в том была своя ирония: творение убивает создателя.
— Пока, — согласился Кейрен, пробуя коньяк. — Чудесно… воистину благородный напиток. И согревает, что для меня, поверьте, актуально.
— Механизм прост. Заряд, запал и замедлитель. Запал разрушает стеклянную оболочку с зарядом, выпуская живое пламя. При соприкосновении с воздухом начинается непроизвольная реакция первичного выброса.
Брокк смотрел на следователя сквозь коньячную призму. И мысль напиться уже не казалась такой нелепой.
— Истинное пламя использует в пищу все, до чего дотянется, но не имея плотного контакта с жилой, оно погибает.
И Брокк помнит эхо боли, доносившееся с полигона.
— Вот только до своей гибели уничтожает все на футы вокруг, — завершил Кейрен. — Райгрэ Брокк, я понимаю ваше… двойственное отношение к подобным устройствам, но… мне нужно знать, насколько реально вне стен лаборатории… или вашего корпуса создать такую вот бомбу.
— Технически само устройство элементарно. Основная проблема в заряде. Запереть истинное пламя не каждый способен. Дело не в физических возможностях, но в умении создать уравновешенный силовой контур. Что до остального, то и человек, более-менее знакомый с принципами механики, управится.
Кейрен слушал, разглядывая собственные руки, благо, кожа хоть и была белой, но утратила прежнюю мертвенную бледность, и ногти приобрели нормальный цвет.
— Возможно, возникнет затруднение с некоторыми реактивами, но… сами понимаете, сейчас довольно просто достать многие запрещенные вещи. Или вовсе сменить замедлитель с химического…
Брокк все же присел и окинул комнату взглядом, который остановился на часах.
— Скажем, на механический. Он будет точнее.
Дождь прекратился, и в окнах посветлело. Зябкое осеннее солнце выглянуло, но как надолго? Не пройдет и часа, как прорехи в тучах затянутся, и с небес вновь хлынет вода.
— Значит, искать надо среди своих…
Похоже, эта мысль была Кейрену не по нраву.
— Боюсь, что так, — Брокк коснулся стекла, которое было влажным и изнутри. — Человек не сможет воспользоваться силой жилы.
Ему вдруг захотелось утешить следователя, день которого не задался.
— Вполне вероятно, вы имеете дело с группой. Разделение обязанностей. И тот, кто делает заряды, не обязательно создает бомбу.
— Ну да, — отозвался Кейрен, поднимаясь. — Он просто выполняет чью-то просьбу. Вы же сами понимаете, райгрэ Брокк, что кто бы это ни сделал, он прекрасно понимал, для чего нужно заточенное пламя. Кроме того…
Пауза длилась несколько секунд.
— Если я правильно понял, то связать пламя не так просто, верно? И как много найдется тех, кто способен на подобное?
Немного.
И каждый оставляет свой отпечаток силы, вот только истинное пламя, пусть и запертое в стекле, искажает след. Будь колба пустой, Брокк сказал бы, чьи руки создали ловушку.
Будь колба пустой…
— Мне надо подумать, — ответил Брокк, глядя в глаза Кейрену. И тот, коснувшись пальцем черной запонки, сказал:
— Думайте, Мастер. Но… вы понимаете, что времени на раздумье осталось немного. И еще, я просил бы вас не задерживаться в городе.
Брокк и не собирался.
Сейчас, глядя на изможденную болезнью женщину, он составлял список имен. За каждым стоял если не друг — друзей у Брокка давно не осталось — то единомышленник. И сам этот список казался почти предательством.
Вот только было истинное пламя, и тот, кто заключил его в стекло, говорил о мире, но готовился к войне.
Брокк потер виски: он устал воевать.

Глава 3

От воды тянуло тиной.
Здесь, на городских окраинах, река, выбравшись из обложенного каменными плитами русла, разливалась. Она была черна и медлительна, ленива в своем течении, которое выносило к берегам мелкий сор. Его сгребали в кучи, и те гнили, источая смрад. Летом, на жаре, запах становился невыносим, а река мелела, обнажая каменистый берег. Но сейчас, напоенная осенними дождями, она разбухла и добралась до линии домов. Первые из них, поставленные на сваях, были стары, и каждый год холили слухи, что вот-вот эти дома снесут, но время шло, а предсказания не сбывались.
Дома разваливались.
Деревянные стены их давным-давно почернели, покосились, покрылись слоем липкой плесени. Внутри царила сырость, которую не в состоянии было отпугнуть робкое пламя очагов. Да и то, хозяева вряд ли могли себе позволить подобную роскошь: здесь если и топили, то редко и скупо.
И человек в черных перчатках мерз.
Он расхаживал по единственной комнате, изредка останавливаясь возле окна, затянутого мутными толстыми стеклами. Меж ними и решеткой, в которую стекла были вставлены, зияли щели. Их конопатили мхом и щипанной корпией, замазывали глиной, но та шла трещинами, и из щелей тянуло сквозняком.
— Успокойся уже, — бросила высокая статная девица, одетая по-мужски. Кожаные штаны сидели на ней плотно, обтягивая крепкий зад и мускулистые бедра, а вот вязаный свитер был широк и коротковат. Из-под него выглядывали полы расстегнутой клетчатой рубахи, плотной, но поблекшей от многих стирок. Девица вздыхала, и высокая грудь ее поднималась, а свитер задирался, обнажая плоский смуглый живот, в который впивалась пряжка ремня.
Черты ее лица были лишены всякого изящества: подбородок чересчур тяжел, а глаза — непривычно раскосы. И девица подводила их черным углем, но эта единственная, допущенная ею слабость, лишь сильнее подчеркивала некоторую диковатость ее облика. Рыжеватые волосы она обрезала коротко, неровными прядями, и повязывала поверх них косынку.
— Время, Таннис, время, — мужчина снова задержался у окна и, опершись рукой на раму, словно пробуя ее на прочность, пробормотал. — Я не могу торчать здесь вечность.
— Не маячь, Грент, — Таннис оседлала стул и положила руки на спинку. Упираясь ботинками в пол, она раскачивалась, и стул скрипел. — Кто тебя тут держит?
Мужчина ничего не ответил, но одарил собеседницу таким взглядом, что та предпочла замолчать, только пробормотала:
— Франтик херов.
Он и вправду разительно отличался от Таннис. И пусть бы изо всех сил скрывал свою принадлежность к Верхнему городу, но не выходило. Темный костюм его сидел слишком хорошо, чтобы быть купленным в магазине готовой одежды, да и сама ткань была отменного качества. Остроносые туфли мужчины всегда блестели, и порой Таннис задавалась вопросом, как ему удается пройти по грязи, не замаравшись?
Впрочем, вопросы она держала при себе. Так оно спокойней.
— Неужели так сложно прийти вовремя? — Грент, вытащив из кармана брегет, постучал по крышке. — На полчаса опаздывает!
Таннис пожала плечами: здесь время шло иначе. Его отмеряли по голосам барж, заводским гудкам, считая смены, и по солнцу, ныне спрятавшемуся. Она ненавидела осень и холода, потому как в это время Нижний город погружался в сумрак, и жизнь в нем становилась невыносима.
Нет, ничего-то особо не менялось. Все то же размеренное существование, от гудка до гудка. Муравьиная суета многоквартирного дома, ссоры за тонкой стеной, отрешиться от которых не выходит при всем желании. Плач детей. Отцовский кашель и тихое смирное пьянство. Мамашино недолгое терпение и резкий скрипучий голос, что так легко срывается на крик. Окошко, которое полагается закрывать фанерой…
…ширма из старой простыни. И невыветриваемый запах тлена, исходящий от матраса и старой, продавленной подушки. Работа, привычная, монотонная и тем самым выматывающая душу.
Вечный влажный сумрак и разъеденные щелочными растворами руки.
Книги единственной отдушиной, читанные и перечитанные, каждое слово Таннис наизусть помнит, но все равно цепляется за потрепанные томики, бережно перебирает слипшиеся страница. А мамаша грозится книги спалить, чтобы Таннис зазря глаза не слепила и свечи не жгла. Только угрозу исполнить побоится, но Таннис книги все равно прячет… благо, есть где.
…Войтех был бы рад, что она читает. И про убежище не забыла.
Разве этому, в костюме, в кашемировом плаще, который стоит больше, чем Таннис получает за год, понять, каково это, родиться в Нижнем городе? Прожить здесь жизнь? Умереть?
Для него все — забава, и он злится исключительно оттого, что игроки собрались не вовремя.
Но вот он вздрогнул, повернулся и, прислушавшись к чему-то, кивнул. Потом и Таннис услышала шаги и натужный скрип двери: петли давно пора было смазать.
— Наконец-то вы соизволили явиться, — бросил Грент, убирая брегет в нагрудный карман. И цепочку поправил этак, чтоб, значит, красиво висела.
Патрик повел плечами и ничего не ответил. Он вообще говорил мало, редко, словно стесняясь громкого своего голоса и неумения подбирать слова.
— Не желаете ли объяснить, где пропадали все это время?
Грент был зол. И Патрик, сгорбившись больше обычного, запустил руки в рыжие космы, пробормотал:
— Так это… малая… это… кашляет. Моя велела… это… чтоб к аптекарю, значит… настой… а то ж вдруг это… того…
Он смутился и замолчал.
— Сходил хоть? — Грент успокоился.
— Ну так.
— Ребенка надо бы доктору показать.
Таннис фыркнула. Можно подумать ему есть дело до дочери Патрика и до самого Патрика. Нет, к чести Грента он не был скупым и за работу платил в срок, щедро накидывая за возможный риск, но задушевные беседы беседовать с ним желания не возникало.
А он старался.
Лез в душу, выспрашивал о семье, притворяясь сочувствующим. Только по глазам же видно, что на самом деле ему плевать. Да и прочим на его сочувствие тоже.
И чего ради стараться? У него ж на лбу написано, что чужак, из верхних, чистеньких. Вон, вроде руку Патрику пожал, но при том перчатки снять побрезговал.
— Итак, раз все в сборе, — Грент отлип от окна и подошел к столу. Свечи зажигал сам, не жалея. И всякий раз приносил новую связку, а про то, куда прежние деваются, не спрашивал. Таннис забирала их с собой. А что, хорошие ведь, восковые, и горят ярко. Остается-то больше половины, считай. И если экономно тратить, а не по дюжине за раз, то надолго хватит.
Зимой в Нижнем городе ей остро не хватало света.
И мамаша в кои-то веки не орала, что Таннис со своими книжками зазря свечи жжет, семью в расход вводит. Хмурилась конечно, заговаривая, что свечи и продать можно, но Таннис намеков не слышала.
— Вынужден признать, что наша предыдущая миссия не увенчалась успехом, — Грент присел на стул, на который заботливо кинул батистовый платок.
Он бросил взгляд на Таннис: поинтересуется ли она, о какой миссии речь идет. Но Таннис промолчала. Не хочет она ни о прошлой миссии знать и, положа руку на сердце, нынешняя, еще не озвученная Грентом, ей уже не по нраву.
Листовки — одно дело.
А бомбы — совсем даже другое.
— С одной стороны это, конечно, не может не печалить. С другой… все, что ни делается, все к лучшему. Теперь они знают, что намерения наши серьезны.
Патрик, устраиваясь на табурете, крошечном и ненадежном для него, пробурчал что-то маловразумительное. Таннис решила на слова не тратиться. Намерения, миссия… платил бы…
— Полагаю, теперь королевские ищейки носом землю роют, — Грент произнес это с явным удовлетворением. — И риск возрастает в разы. Поэтому следующую акцию нужно продумать очень тщательно…
Думал всегда он.
И Таннис порой удивлялась, для чего Гренту вообще этот дом на краю реки, она, Патрик, Томас и другие, которые порой появлялись на собраниях? Неужели и вправду полагает, что они увлечены красивыми его словами? Конечно, справедливость — штука полезная, но не настолько, чтобы Таннис, разом о делах позабыв, бросилась ее восстанавливать.
Да и разговоры о бомбах со справедливостью в ее голове не увязывались.
Наверное, мозгов бабьих не хватало.
— Мне кажется, нам следует немного изменить подход к делу, — Грент открыл кофр, который носил с собой. Еще одна штучка, чуждая месту. Черная кожа, посеребренный замок и еще вензель незнакомый, но симпатичный. Таннис его перерисовала интереса ради, а Грент, которому на глаза рисунок попался, взбеленился, орать стал, что Таннис сдать его хочет…
Дурачок. Таннис понимает, что с королевскими ищейками связываться — себе дороже. Она-то, небось, в нынешних делах по уши увязла, и значит, отправят или на каторжную баржу, или сразу на виселицу. Это у Грента соскочить выйдет: хозяин вступится, а то и сам, со своего кармана судейских подмажет, чай, не бедный.
Рассчитывался Грент всегда вперед, доставал из кармана бумажник кожаный, с металлическими уголками, и открыв, долго перелистывал купюры. Выбирал всегда потрепанные, видимо, полагая, что и такие сойдут. Таннис брала, но в этой переборчивости ей виделась истинная натура Грента.
…Войтех наверняка запретил бы с ним связываться.
— Поскольку разъяснительная работа с населением не дает тех плодов, на которые я рассчитывал…
Листовки печатались тут же, на хитрой машинке, которую принес Грент, а Патрик, завороженный устройством, разобрал едва ли не до винтика. А потом собрал.
Что и говорить, руки у Патрика были золотыми.
— …нам все-таки необходимо устроить показательную акцию.
Грент выпрямился и сунул пальцы за лацканы пиджака.
— Именно здесь, в Нижнем городе.
Таннис поморщилась. Все-таки чем дальше, тем меньше ей нравилась затея Грента. И если поначалу все выглядело довольно безобидно: подумаешь, бумажки разнести, раскидать по цехам, расклеить на стенах домов, где и без того висит всякого мусора, то разговоры, а выходит, что не только разговоры, об акциях и взрывах — дело иное…
— Чего? — встрепенулся Патрик и вновь башку поскреб.
Как бы он вшей не принес. У Грента, видимо, та же мысль возникла, и он от Патрика отодвинулся.
— Вот, — Грент ткнул пальцем в точку на карте. — Старые склады. Во-первых, они действительно стары и город давно следовало бы избавить от них. Во-вторых, почти не охраняются, следовательно, прийти и уйти будет легко. В-третьих, в данный момент склады эти готовятся принять весьма ценный груз. Так уж вышло, что основные оказались перегружены.
Таннис порой становилось любопытно, чем же занимается Грент у себя, там, наверху, если знает такие вот вещи. Но она свое любопытство одергивала, повторяя, что меньше знаешь — дольше живешь.
— И груз «Леди Дантон» решено разместить здесь. Всего на сутки.
Патрик не столько слушал, сколько вертел в руках железки. И Таннис вновь поразилась, как неуклюжие с виду, грубоватые пальцы Патрика ловко управляются со всякой мелочью. И ведь нравится, едва не мурлычет от удовольствия.
Вот ему, пожалуй, и денег не надо. С Грентом он потому, что тот дает ему настоящую работу — с заводскими станками Патрику возиться скучно.
— Охранять будут, — заметила Таннис.
— Угу, — Патрик раскладывал на столе узор из шестеренок, болтов и пружин, то и дело отстраняясь, любуясь своим творением, видимом пока лишь ему одному.
Грент поморщился: он не любил возражений, а Таннис возражала часто.
— Основной расчет на то, что о грузе не знают. И на складе будет разве что пара гвардейцев.
А вот это плохо. У псов нюх такой, что…
— Не стоит нервничать, — Грент усмехнулся. — На старой пристани такая вонь стоит, что учуять что-либо невозможно. Это я вам гарантирую.
Ну да, гарантия — хорошо, но сам Грент своей шкурой не рискнет. И Патрика не пустит — у него другая задача. А значит, идти выпадет Таннис.
Твою ж…
— Тем более что нет необходимости лезть именно на тот склад. Достаточно будет разместить наш подарок на соседнем…
Он выжидающе уставился на Таннис, которая не спешила вызываться добровольцем. Она ответила таким же прямым взглядом, что Гренту явно не по вкусу пришлось.
— О деньгах договоримся, — сказал он, кривясь.
Нет, деньги, конечно, аргумент, — как сам Грент выражается — но голова всяк дороже. Таннис еще слишком молода, чтобы с пеньковой вдовушкой знакомство свести. И Грент, чувствуя ее сомнения, нацарапал что-то на бумажке, а бумажку сунул в ладонь.
Сумма была… да у Таннис и вообразить такие деньжищи не получалось.
Если все выйдет, то… то она уберется из Нижнего города, прикупит себе квартирку на другом берегу, а то и вовсе от воды подальше. Платье красное с кружевами и бантом на всю задницу — Таннис видела такое в витрине. И маленькую собачку, чтобы как в той книге про любовь. Еще чайный сервиз с цветами, не глазированной белым глины, но из настоящего фарфора…
На бумажном клочке, который Таннис мяла, стараясь стереть страх, жила ее мечта. Пусть немного корявая, но какая уж есть. И разве она не заслужила немного счастья? Или хотя бы тихой спокойной жизни, чтобы никто не орал за стенкой пьяным голосом, не плакал, уговаривая прилечь, не заходился кашлем… без гудков, завода и отупляющей работы.
Без вечерних посиделок с кислым пивом и похабными шутками, потому что только так можно было ощутить себя живой.
— Я… — Таннис провела языком по губе и бумажку сунула в карман. — Я согласна. Только, Грент, если меня возьмут, то не думай, что я молчать стану.
— Не думаю, — ладони Грента легли на плечи. Они были тяжелыми и… неприятно. Даже сквозь свитер и рубаху неприятно. Таннис хотела стряхнуть его руки, но замерла. — Тебя не поймают, если сделаешь все правильно.
Он наклонился и, стянув косынку, поймал губами рыжеватый локон.
Таннис отшатнулась, едва со стула не слетев.
— Ты чего творишь?
Патрик, увлеченно перебиравший шестеренки — под неловкими его пальцами рождался новый удивительный механизм — ничего не заметил. Он мурлыкал, и гортанные эти звуки уговаривали железо слушаться. И ведь слушалось.
Человека.
Хотя… как знать, может есть в Патрике и их кровь, разбавленная только.
— Ничего, Таннис, — Грент гладил шею, и Таннис замерла.
А ведь шея грязная.
Нет, Таннис за собой следит. И вчера она в общественную умывальню ходила, а сегодня перед тем, как сюда отправится, ополоснулась холодной водой. Но все равно, шея-то грязная, и рубаха под свитером не первой чистоты. У Грента вон, все кипенно-белые, накрахмаленные до хруста. А у нее на груди пятно: папаша разлил свое пойло. И пусть Таннис вымачивала рубаху в щелоке, терла ее зеленым мыльным камнем, пятно не отошло.
…пахнет, наверняка, перегаром, пусть бы сама Таннис и не потребляет. Дымом. Мокрой овечьей шерстью, к вони которой Таннис вроде и привыкла, но теперь вдруг ощутила ее наново. Щелочью.
Потом.
— Ты очень напряжена, девочка, — ласково сказал Грент.
И руки переместились на спину. Он просто гладил, вверх и вниз, и эта странная ласка заставляла Таннис выгибаться в попытке избежать прикосновения.
— Отвали.
Не услышал, но напротив, подвинулся еще ближе. А руки вдруг оказались под рубашкой. И сквозь тонкое полотно перчаток Таннис ощущала их, теплые, надушенные…
…отвратительные.
— Ничего страшного не произойдет…
Конечно, он-то будет у себя дома отсиживаться, перед камином, плеснув коньячка в бокал. И газетку на колени положив. Таннис так отчетливо увидела этот самый камин, что скривилась.
— Отвали, слышишь?
— Ты просто отнесешь посылку… склады-то работают… притворишься служащим, никто не удивиться… Отнесешь и все, Таннис. Большие деньги за пустяковую работу.
Ну да, сущая безделица, до складов прогуляться с коробочкой. Другое дело, что в коробочке будет находиться Патрикова машинка, и если она сработает вдруг, то что останется от Таннис?
Правильно, горстка пепла.
Пеплом становиться ей вовсе не хотелось. С другой стороны в кармане лежала мечта, та, с домом, сервизом и собачонкой…
— Нечего бояться, — повторил Грент, отступая.
Далеко не ушел. К кофру, из которого появился деревянный ящичек с печатью винной лавки. Дорогой, надо полагать, небось там не льют по бутылкам мутное пойло из немытой бочки. Грент осторожно сдвинул крышку. В ящике, в колыбели из овечьей шерсти, лежала колба из прозрачного стекла. А в колбе, растекаясь по стенкам рыжим пологом, пробуя темницу на прочность, сидело пламя.
Грент извлекал ее осторожно, и даже Патрик прервался, поднял косматую башку.
— Ты это… — он вытянул губы, не зная, как объяснить. — Того… туда… я сам.
Глаза Патрика вспыхнули. Вот безумец, ему и вправду нравится возиться с живым огнем, несмотря на то, что малейшая ошибка будет стоить жизни. А может именно поэтому?
Жена. Четверо детей.
Заводские агрегаты, изученные им до последнего винтика.
Тоска. И руки, не знающие покоя. Патрик жадно подался вперед. Он был зачарован переливами огня, и тот, чуя интерес, погас, собрался до плотного янтарного шара, чтобы в следующий миг беззвучно распасться на сотню искр.
Грент положил колбу туда, куда указал Патрик — в ящик, заполненный уже не шерстью, но соломой. И Патрик, не доверяя нанимателю, проверил, правильно ли уложил.
Как он может прикасаться к этому?
Патрик прикасался, он прижимался к колбе щетинистой щекой, поглаживал ее желтыми, прокуренными пальцами, лопоча что-то ласковое, и огонь слышал его голос, казалось, отвечал даже.
Таннис передернуло.
— Твой страх беспочвенен, — Грент вновь оказался рядом и, окончательно забывшись, обнял Таннис. — Я знаю, что делаю.
В этом Таннис не сомневалась. Вот только чужая рука — на сей раз он и перчатки стянул, которая забралась под свитер, неприятно холодила кожу.
— Я хороший мастер.
Это было сказано со злостью.
Он ли?
Врет. С таким человеку не сладить.
Кто дал ему колбу? Лучше не знать.
Таннис дернулась, пытаясь выбраться из ловушки его рук, но Грент не собирался ее отпускать. Что ему надо? Ну не в самом же деле он собирается завалить Таннис? Нет, по местным меркам она — ничего. И зубы все на месте, и лицо целое, но ведь Грент с Верхнего города, он, небось, привык к хрупким нежным дамочкам, а нежности в Таннис отродясь не было.
Или потянуло на этакое, с перчиком? Думает, раз денег обещался, то теперь все позволено? Так Таннис ему за подобные шутки свернет нос благородный на раз. Деньги ей за работу обещаны. И работу она исполнит. А что до остального, то Таннис не шлюха.
— Лапы убери, — Таннис хлопнула по ладони и вывернулась-таки. — Что ты себе удумал?
— Ничего, — осклабился Грент. А глаза злыми стали.
То-то же, небось, привык, что к нему любая в койку с радостью прыгает. Таннис не из таких.
— Я тебе расслабиться помогаю, дурочка. Кому ты нужна.
Он отошел, и нарочно окинул Таннис таким взглядом, что она остро ощутила собственную несуразность. И свитер, который мама отцу вязала, да нитки кончились, и штаны, в голенища заправленные, и ботинки высокие с тяжелой подошвой, какие грузчики носят. И волосы, остриженные коротко, да не в салоне — Таннис видела вывеску издали и рекламу читала — но дома, перед зеркалом. А что, берешь отцовскую бритву, про которую он уж год как забыл, бороду отпуская, и стрижешь себя по прядочке.
И Таннис не виновата, что появилась на свет в Нижнем городе, здесь все такие.
— Расслабляйся в другом месте, — буркнула она, обнимая себя.
Ничего. Все у Таннис будет.
И оказавшись там, по другую сторону реки, она найпервейшим делом купит модный журнал, из тех, которые в Нижний город попадают изредка, весьма потрепанными, но все равно яркими. И в этом журнале найдет адрес салона. И заглянет. А что, деньги-то будут, а с деньгами — Таннис усвоила это с детства — все двери открыты. И там, в салоне, ее причешут, намажут, сделают, в общем, похожей на женщину.
— Вы это, — Патрик оторвался от ковыряния в шестеренках. — Того… ну… а то ж оно так…
— И вправду, Таннис. Ты ведешь себя как ребенок.
А он, значит, взрослый.
— К делу давай, — она все же приблизилась к столу и села, правда, табурет передвинула так, чтоб сидеть подальше от Грента. Он же осклабился и подмигнул, мол, все равно не отстану.
Скотина.
— Смотри, — он ткнул в карту, заставляя Таннис привстать, чтобы разглядеть, что же такого он показывает. — Из пяти складов реально работают третий и второй. Состояние их не идеальное, но неплохое. До войны склады начали ремонтировать, но успели только эти два. Поменяли внутренние перегородки, подлатали крышу. Но это ерунда, наша малышка справится.
Грент протянул было руку к стеклянной темнице, но Патрик заворчал, предупреждая.
— Груз разместят во втором. Он стоит чуть наособицу, что нам на руку.
— Что везут?
— А тебе какое дело? — Грент приподнял бровь и мизинцем в кончик носа уперся. Нос у него знатный, крупный, с широкою переносицей и вывернутыми ноздрями. — Хотя… раз ты у нас такая любопытная. Опоры для воздушного моста. Тросы укрепленные. И энергокристаллы.
Ох ты ж…
Патрик и тот едва не выронил какую-то хитрую детальку, которую до того разглядывал, поднося то к одному глазу, то ко второму.
— Это новая партия, выращенная при Каменном логе, — Грент оперся ладонями на стол так, что большие пальцы рук его касались нарисованного склада, словно тиски, желавшие склад раздавить. — Груз пойдет на Перевал. А там… Стальной король не остановится перед еще одной войной.
Голос его звучал глухо. А в глазах появилось что-то такое, что Таннис закусила губу, сдерживая язвительное замечание.
— Каждый кристалл — это дракон. Каждый дракон — это дюжина вот таких, — он мотнул головой в сторону ящика, — шаров.
А каждый шар — взрыв.
Таннис помнила ту поездку за город. И пустырь. И крохотную совсем колбу с алым лепестком внутри. Собственное недоверие, неужели вот эта искорка способна что-то разрушить? Ворчание Патрика, которому хотелось разглядеть ее поближе. Злой голос Грента.
И то, что случилось после: огненная волна, прокатившаяся от края до края. Черная земля. Оплавленные камни. Руки, что тряслись и дрожь не унималась.
Болезненная гримаса на лице Грента. Фляга с коньяком, которую он осушил в два глотка.
Безумный смех. Патрик, опустившись на четвереньки, трогал землю, закапывал руки в пепел и, вытаскивая, нюхал пальцы. Он гладил щеки, пробовал землю на вкус и долго не желал уходить.
— Мы уничтожим груз, — теперь, когда рука Грента накрыла ладонь, Таннис не стала ее сбрасывать. — Но главное, они на собственной шкуре ощутят, что создали.
Его пальцы скользнули по запястью, приподнимая рукав свитера.
Какого он привязался?
— И быть может, — задумчиво произнес Грент, — они перестанут создавать оружие.
Патрик вздохнул.
И этот вздох вновь изменил Грента. Он стал прежним, подтянутым, деловитым и насмешливо-равнодушным. И от Таннис к немалому ее облегчению отвернулся, словно уже получил то, чего хотел.
— Надеюсь, на сей раз будет без осечек? — осведомился. И Патрик, дернув плечом, проворчал:
— Так это… химия… надо иначе… часы.
— Подойдут? — Грент извлек свой брегет.
— Неа. Маленькие. Надо это… такие, — Патрик руками попытался показать размер часов, которые ему нужны. — Я тут того… на час… а там зазвонит и…
…и стекло треснет, выпуская пламя.
Огненная волна обрушит стены склада, обратит крышу в пепел и выплеснется на пристань, уничтожая все, к чему прикоснется.
Все и всех.
— А люди… охрана… что будет с ними? — Таннис скомкала бумажку.
Она не убийца.
Денег много, но она не убийца.
Она слово дала, что… бумажка выпала из онемевших пальцев.
— Не волнуйся, — Грент не позволил ей встать. — Охрану отвлекут. Нам пока не нужны человеческие жертвы. Ты веришь?
Да.
И нет.
И наверное, все-таки да. Зачем ему лгать? Одно дело взрыв, и совсем другое — мокруха… еще Войтех предупреждал, что по мокрухе иначе копают. А Гренту с ищейками не с руки вязаться.
— Главное, не отступай от плана, — сказал он, глядя в глаза. Наклонившись, поднял бумажку и сунул в руку. Пальцы сжал, заставляя принять. — Все рассчитано. Твоя задача появиться на складе вовремя. А наша — сделать так, чтобы никто лишний не пострадал. Ясно?
Таннис кивнула.
— Вот и умница, — он не спешил отпускать, но когда Таннис поднялась, не стал удерживать ее.
Он просто стоял, глядя в глаза, и Таннис не выдержала, отвернулась.
— Ты веришь мне?
Он сдавил запястье.
Отступить?
Поздно. Таннис не дура, ответит «нет» и Грент не выпустит ее живой. Наблюдает. И ноздри раздуваются, словно он, как и его хозяин, пытается уловить ложь по запаху.
Не выйдет.
Не сейчас.
— Конечно, верю, — с улыбкой ответила она. И Грент, кивнув, бросил:
— Хорошо. Но помни, лапочка, я знаю, где ты живешь…
Угрожает? Нет еще. Предупреждает. И улыбка его говорит, что лучше бы Таннис прислушаться к предупреждению. Она дернула плечом и села на место.
Стул раскачивался. Скрипел.
Бумажка жгла карман.
А время тянулось… и тянулось… на нее больше не обращали внимания, но Таннис выжидала, отсчитывая про себя секунды. С реки донесся голос вечерней баржи, и он послужил хорошим предлогом.
Таннис поднялась, легко передвинув стул.
— Если я вам не нужна, — эти двое надолго нашли себе занятие, Грент склонился над плечом Патрика, но тот, увлеченный работой, на надзор не обращал внимания. — То пойду пожалуй.
Грент махнул рукой: мол, свободна. Только у дверей нагнал его голос:
— Через неделю в семь. Буду ждать. Не опаздывай Таннис. И не отступай от плана.
В семь… опять придется заменяться.
…если, конечно, она не найдет способ соскочить.
Не позволят.
И хвост, за ней увязавшийся за ней, лучшее тому подтверждение. Таннис не видела того, кто шел по ее следу, но чувствовала чужое пристальное внимание.
Влипла.
И Войтех сказал бы, что сама виновата, но… она найдет способ вывернуться. Вдруг да снова повезет?
Стряхнув с куртки капли дождя, Таннис обернулась. Ничего. Дождь. Грязь. Крысы, выбравшиеся из подвалов. Мусорные кучи и белый дым, полосой протянувшийся по небу. Кислый запах мочи. Старый Крюнш, вновь заснувший на лестнице… громкий голос мамаши, долетавший сверху. Ей визгливо отвечал управляющий, и эта ссора, видать, давно тянулась, утратила свой изначальный запал, но и прекратится она не скоро.
Таннис вздохнула. Как бы оно ни сложилось но, о своих она позаботится. И нашарив в кармане подмокшую бумажку, Таннис сжала ее в кулаке.
В новом ее доме будет пусто.
Спокойно.
Тихо.

Глава 4

Во сне Кэри вновь играла в прятки. И пряталась так хорошо, что тот, кто обычно шел за ней, отсчитывая время хрипловатым низким голосом, искал ее долго, до самого рассвета, но так и не нашел.
Она проснулась с улыбкой на губах и вскочив с постели, бросилась к окну. Надо же, тучи разошлись, и дождь, верно, прекратился еще ночью. Артритные ветви старых кленов цеплялись за желтый шар солнца в попытке хоть немного согреться. И Кэри стало жаль их. Она сидела на подоконнике, любуясь жемчужными переливами рассвета, и чувствовала себя почти счастливой. Так уж повелось, что именно эти предрассветные минуты принадлежали только ей, и здесь, и в доме, в который Кэри уже не вернется.
Было ли ей грустно?
Ничуть.
Да и о чем грустить?
О скрипучей лестнице, которую охраняли две химеры. И в сумерках они скалились, словно тоже не признавали Кэри за свою. О дверях, вечно запертых. О тишине коридоров и полумраке, что не способен был спрятать Кэри. О ворчащих трубах, наполнявшихся по осени водой. Она гудела, и казалось, что дом страдает желудочными болями, и оттого становится более сварлив, нежели обычно. Он вновь и вновь жалуется на Кэри, нарочно сталкивая ее с теми, кого она не желала бы видеть.
Нет, Кэри не хочет возвращаться.
И пусть нынешняя ее комната мала и холодна, но зато в ней Кэри чувствует себя защищенной. В этой комнате и щеколда имеется, правда, смешно даже думать, что Кэри позволят запереться. Или ослушаться короля.
Она вздохнула и обняла коленки. Босые ступни побледнели, и надо бы вернуться в постель, но солнце еще не выбралось из ветвистых тенет. И Кэри казалось почти предательством — бросать его в плену.
Прислонившись к стеклу — все-таки холодное — она попыталась представить, каким будет ее муж. Конечно, Элоис вчера многое о нем рассказала, но… придумывать ведь куда как интересней.
Жаль, что он такой старый.
Кэри задумалась. Конечно, отец и постарше был, но выглядел неплохо… и зубы у него все сохранились. И на здоровье он не жаловался. И значит, возможно, все не так уж и плохо. Морщины, правда, уже появлялись, но к морщинам Кэри как-нибудь привыкнет.
Она постарается быть хорошей женой.
Доброй.
Ласковой.
И когда муж совсем состарится, а это наверняка произойдет очень скоро, то его не бросит. Она умеет быть благодарной, пусть бы он никогда не догадается, чем эта благодарность вызвана.
Все-таки непорядочно радоваться смерти брата.
Даже если этого брата от всей души ненавидишь. Кэри сжала кулачки, чувствуя, как ноготки ее впиваются в кожу. Надо успокоиться и забыть. Его нет. Совсем нет. И значит, нечего боятся, что где-то внизу громко хлопнет дверь, а тишину холла нарушит зычный голос Сверра:
— Где моя маленькая сестричка? Снова прячется?
Нет.
Кэри потрясла головой и шепотом повторила:
— Раз-два-три-четыре-пять…
Как ни странно, стало легче. Произнесенные ею же, слова потеряли былую силу.
Все у нее наладится.

Спустя сутки Кэри не была в этом так уверена.
В доме ее будущего мужа им с леди Эдганг были не рады. И пусть бы хозяйка дома изо всех сил старалась сгладить неловкость, но и в ее лиловых удивительной красоты глазах, мелькало сожаление.
Кэри не была нужна и здесь. Она снова всех раздражала.
Выродок.
Она читала приговор в бледных глазах Виттара. И в равнодушных — Одена, который сказал что-то вежливое, но Кэри почуяла за словами пустоту. И эта пустота столь напугала ее, что Кэри не сумела ответить. А будущий супруг окинул ее равнодушным взглядом и отвернулся.
До окончания обеда он не произнес ни слова, и воцарившаяся за столом тишина давила на нервы. Кэри вновь остро ощущала собственную никчемность, которую не исправить было ни прической, ни непривычно роскошным, чересчур уж открытым платьем, ни даже драгоценностями, присланными Ее Величеством…
И леди Эдганг хмурилась, кусала губы, сдерживая едкие слова. После того разговора с королевой, она стала вовсе невыносима, и глухая злость, которая всегда в ней жила, иссушая и без того истощенное тело, переродилась в откровенную ненависть. А в выцветших глазах ее появилось знакомое уже безумие.
— Отродье, — теперь она не называла Кэри иначе, и голос срывался то на клокочущее рычание, то на шипение. Порой Кэри начинало казаться, что в горле леди сидит змея и если подойти слишком близко, эта змея ужалит.
Хотя… она и так жалила словами.
Наверное, всего было чересчур много, и Кэри не выдержала. Она сама себе казалась струной, натянутой до предела. Тронь такую, и разорвется, ударит по пальцам, рассечет до крови.
Смешно.
Она и Сверру-то никогда ответить не умела.
И теперь что ей остается? Терпеть. Пить горький чай. Улыбаться.
Делать вид, что все хорошо.
Замечательно.
— Отродье, — скрипучий голос леди Эдганг нарушает тишину гостиной. — Два отродья в одном доме…
— Простите? — леди Торхилд растерянно улыбнулась. Ей тоже приходилось нелегко. Она не рада гостям, но пытается быть хорошей хозяйкой.
— Она — отродье, — леди Эдганг ткнула в Кэри пальцем и добавила. — Ты тоже.
Кэри вздрогнула, и чашка в ее руке опасно накренилась.
— Безрукая… — с глубочайшим удовлетворением заметила старуха.
— Ничего страшного, — леди Торхилд подала салфетку. — Пятнышко совсем крохотное. Его выведут к завтрашнему дню.
Пятнышко… крохотное… темное пятнышко на нарядном платье… таком красивом, что на мгновенье Кэри показалось, будто и сама она хороша собой. Это ложь, выродки не бывают красивы, а теперь и платье испорчено. И на глаза навернулись слезы, которые не могли остаться незамеченными. Леди Эдганг всегда остро чуяла настроение Кэри. Сейчас она усмехнулась и бросила:
— Пустая кровь… гнилая… иди к себе.
С ее стороны такой приказ — почти милосердие: плакать лучше за закрытыми дверями. Кэри было невыносимо от мысли, что все получилось так нелепо. И вправду ничтожество, позор древнего и сильного рода… недоразумение, которому нигде не рады.
Роскошные покои были пусты. И Кэри почти удалось прийти в себя.
Она уселась у окна, которое выходило на тисовую аллею.
Вновь начался дождь, и Кэри наблюдала за тем, как капли скользят по стеклу, вырисовывая зыбкие осенние узоры. К ней возвращалось утраченное спокойствие, и пятно на платье уже не казалось такой уж бедой. И хорошо бы, если бы тишина, нарушаемая шелестом дождя, продлилась долго.
Но Кэри не повезло.
— Ничтожество, — сказала леди Эдганг с порога. — Безрукое ничтожество, которое по недоразумению выжило, и теперь позорит меня.
Она вернулась злой, странно взъерошенной, и змея в ее горле ожила. До самого вечера леди Эдганг бродила по комнатам, трогая чужие вещи, брезгливо кривясь и вытирая руки о подол платья. Она шипела и стенала, а оказываясь рядом с Кэри, щипала ее.
Когда же наступили сумерки, леди Эдганг прогнала горничную и сама взялась за гребень. Она вырвала шпильки из волос вместе с волосами же. И раздраженно швыряла в шкатулку. Ее руки, касаясь лица Кэри, вздрагивали. Еще немного, и леди Эдганг не выдержит, вцепиться когтями в щеки, рванет, оставляя шрамы, уродуя.
Нельзя о таком думать.
Кэри зажмурилась.
— Мой мальчик погиб, а ты… — сухие руки разодрали покрывало волос. И острые зубья гребня вцепились в него, дернули. — Безрукое. Бесполезное существо. Почему ты жива?
Кэри знала: отвечать нельзя.
Леди Эдганг всегда ее недолюбливала, и повзрослев, Кэри поняла причины этой нелюбви. Да, Атрум из рода Лунного железа был ее отцом, но леди Эдганг, его супруга, не была матерью Кэри. Когда-то давно эта нелюбовь была прохладной, отстраненной и огромный старый дом позволял не ощущать ее. В детстве Кэри побаивалась этой женщины с сухим, до срока постаревшим, но сохранившим следы былой красоты, лицом. При встречах с Кэри, случайных и редких, на лице этом появлялось выражение величайшей гадливости, словно бы леди Эдганг видела нечто в высшей степени отвратительное.
И Кэри не понимала, что же с ней не так.
Возвращаясь к себе, она становилась перед зеркалом и долго разглядывала отражение, выискивая то, что столь огорчало леди Эдганг.
Не понимала.
А Сверр объяснил.
— Просто ты ублюдок, — сказал он однажды, кажется, тогда он еще не умел играть в прятки, а Кэри не научилась бояться его. И они вдвоем сидели на подоконнике. Сверр стащил кусок булки и крошил ее на подол платья Кэри, а потом они вместе бросали крошки голубям. Птицы слетались и суетились, хлопали крыльями, теснили друг друга.
— Твоя мать была шлюхой, — Сверр бросал крошки по одной, стараясь отбросить подальше, и веселился, глядя, как суетятся голуби.
— Кто такие шлюхи? — спросила Кэри.
Ей хотелось стряхнуть все крошки разом, чтобы птицы наелись и не дрались друг с другом, но она знала, что Сверр не одобрит. И нечестно портить ему веселье.
— Это женщины, которые ложатся в постель с мужчиной за деньги.
Кэри все равно ничего не поняла, но почувствовала, что женщины эти поступают очень плохо.
— Мама говорит, что ты шлюхино отродье, — добавил Сверр.
Прозвучало донельзя обидно, и Кэри насупилась, готова разреветься. А Сверр погладил ее по голове и, утешая, произнес:
— Но я все равно тебя люблю. Ты же моя сестра.
Он обнял ее, а она прижалась к нему, теплому и тогда еще надежному, единственному, кто снисходил до разговора с ней. И крошки просыпались на землю к вящей голубиной радости.
А спустя два года Сверр ушел в Каменный лог, и там случилось что-то такое, что изменило его…
— Почему ты выжила? — шелестел голос леди Эдганг, и ледяные пальцы ее сдавили шею… — Мой мальчик погиб, а ты выжила?
Нельзя ей отвечать.
И в глаза смотреть не стоит. Однажды Кэри забылась, и леди Эдганг напомнила ей о том, кто она есть пощечиной. Разбитые губы потом долго болели.
— И теперь ты выйдешь замуж за его убийцу, — вцепившись в белые пряди, леди Эдганг дернула. Кэри стиснула зубы, сдерживая стон. А пальцы вдруг разжались и леди Эдганг отпрянула.
Она покосилась на дверь, подошла к ней на цыпочках и, нажав на ручку, приоткрыла.
Кого она ожидала увидеть за дверью?
— Ты, — леди Эдганг подскочила к Кэри и, схватив за волосы, вновь дернула. — Пойдешь к нему. И соблазнишь его.
Глаза ее пылали.
— Я не умею.
Ослушаться? Пожаловаться? Но кому?
— Умеешь, — глаза леди Эдганг были совершенно безумны. — Твоя мать была шлюхой. И ты шлюха. У тебя это в крови. Ты соблазнишь его…
…она шипела, выкручивая руку. И Кэри вновь пыталась не закричать от боли.
— …а потом убьешь. Он убил нашего мальчика, а ты… — она вдруг захихикала. — Это будет справедливо. Кровь за кровь. Смерть за смерть.
— Я не…
Пощечина была хлесткой и горячей.
— Заткнись.
Холодные пальцы погладили щеку, унимая боль от удара.
— Ради нашего мальчика, Кэри. Ты ведь его любила, я знаю. А он любил тебя… ради него… вырви у этого ублюдка сердце…

В покоях Одена из рода Красного Золота пахло осенью.
Но не ранней, медово-пряной, позолоченной, а переломной, сырой, с дождями и слякотью, с извечной тоской и непролитыми слезами. Они подбираются к глазам, оседают на иглах ресниц, но не решаются сорваться.
Нельзя плакать.
И Кэри кусала губы, запирая слезы внутри.
Холодно.
И темно. Невыносимо стыдно от осознания того, что ей предстоит делать. От собственной беспомощности и неумения отказаться. И щека пылает, храня прикосновение ладони леди Эдганг. Ноет рука. И кожа на ней, кажется, вот-вот слезет.
Бежать?
Куда?
И в таком виде… Кэри опасалась смотреть на себя в зеркало, но все же, не способная справиться с искушением, поворачивалась к нему.
Вот она. Белые волосы. Желтые глаза. Бледная кожа и белое же кружево, словно инеистый узор… зима скоро. Какая несвоевременная мысль. Зимой холодно, несмотря на то, что в доме топят, пусть и слабо. Тепло живет в каминах первого этажа, в трубах второго, а до комнаты Кэри, на третьем, добирается редко. И поутру стекло и подоконник изнутри покрываются тонкой слюдяной корой. Она тает при прикосновении, а холод щиплет пальцы.
По полу сквозит, и дыхание зимы ласкает ступни Кэри.
Зимой сумрачно. В ее окна редко заглядывает солнце, и Кэри просыпает рассветы, она сама словно бы впадает в некое странное состояние покоя, когда почти постоянно хочется спать. И поутру ей сложно открыть глаза. Она сворачивается клубочком под пуховым одеялом, толстым и надежным. Кэри лежит, слушая, как часы в углу отсчитывают минуты ее жизни, и гадает, сколько уже прошло.
Утро тянется и тянется.
В четверть восьмого лестница скрипит.
И дверь открывается.
— Леди, пора вставать… — голос Мии, горничной, по-зимнему холоден, и Кэри не хочется видеть эту женщину с седыми волосами и замороженным лицом, которого никогда не касается улыбка…
…больше не увидит.
И зима, нынешняя, будет другой.
Какой?
Кэри не знала. Она прижала ладонь к щеке, пытаясь унять призрак боли. И руку погладила, сама себе строго велев:
— Кэри, успокойся.
Обычно это помогало, но не сейчас. Ком из слез подкатил к самому горлу, и Кэри едва не задохнулась.
Чем она заслужила подобное?
Тем, что выродок?
Наверное.
Она потрогала кружевной халат, слишком тонкий, чтобы скрыть хоть что-то, и сорочка под ним была бесстыдно прозрачна.

— Так надо, — леди Эдганг не желала слушать возражений, и Кэри пятилась, пряча руки за спину, пока не уперлась в стену. Оказалось, отступать больше некуда. И леди Эдганг швырнула кружевной ком в лицо, бросив: — Надевай.
— Я не буду.
— Будешь, — руку Кэри сдавили и вывернули. — Ты сделаешь все, что тебе говорят.
— Нет.
Боль усилилась, но игры со Сверром научили терпеть ее.
— Сделаешь, — леди Эдганг, как и он, смотрела в глаза, и улыбалась. Ей нравилось, что Кэри сопротивляется. Значит, можно сделать еще больнее. И пальцы, сдавливавшие руку, усилили нажим. — Конечно, сделаешь. Ты же не хочешь расстроить Ее Величество?
Женщину в черном и с пустыми глазами, в которых порой появлялся интерес. Тогда глаза эти обретали подобие жизни.
— Ее Величество…
— Поручили мне за тобой присматривать, — от леди Эдганг пахло болезнью, и кисловатый аромат был столь омерзителен, что Кэри попыталась отодвинуться. — И сделать так, чтобы эта свадьба состоялась.
Леди Эдганг зашлась дребезжащим смехом.
Она сошла с ума, наверное, давно, но этого никто, кроме Кэри, не замечает. Всем все равно. И если так, то стоит ли просить о помощи?
Кэри ведь знала ответ.
Никто и никогда не слышал ее.
…кроме Сверра.
— Дурочка, — пальцы вдруг разжались, и леди Эдганг погладила руку, точно извиняясь за причиненную боль. — Ты цепляешься за ложную скромность, а она не принесет тебе ничего, кроме беды. Послушай меня, девочка…
Она говорила так ласково, что Кэри стало страшно.
— …как ни прискорбно осознавать, но ты и я — все, что осталось от некогда великого рода… последние искры жизни. Ты слышала, что сказала королева?
Каждое слово.
— Им всем мало просто убить. Им надо унизить. Втоптать в грязь.
Кэри не смела отвести взгляд.
— Но мы этого не допустим, правда? — леди Эдганг провела ладонью по волосам Кэри. — Ты — бастард. Выродок. Однако ты нашей крови. Неужели не слышишь ее голос?
Кэри попыталась отвернуться, но ей не позволили.
— Кэри, — леди Эдганг никогда еще не обращалась к ней по имени, и не касалась с такой непритворной нежностью. — Я знаю, что мой мальчик хорошо к тебе относился. Порой он бывал груб, но все мужчины грубы. И тот, кого назначили твоим мужем, много хуже Сверра. Если ты думаешь, что он станет тебя защищать — ошибаешься. Не станет. Он возьмет тебя в свою постель. И возможно, назовет женой, но… ты же слышала, ему нужна другая женщина.
Горько.
Всегда горько, но сегодня горечь почти невыносима.
— Посмотри на меня, Кэри.
Не подчиниться?
Леди Эдганг не потерпит неуважения.
Уйти?
Кэри некуда идти.
— Король отдает вместе с тобой земли нашего рода и право заложить камень нового дома. На осколках старого, нашего с тобой дома, Кэри. И ты — лишь способ придать этой затее видимость законности.
Холодная ладонь погладила шею. И леди Эдганг отстранилась. Развернувшись — черные юбки скользнули по ногам Кэри — она подошла к туалетному столику. Пальцы пробежались по крышке шкатулки, которую леди Эдганг привезла с собой.
— Вы…
— Говорю правду, девочка. Сама по себе ты — ничто. И так и останешься ничем. А когда надоешь своему мужу, он от тебя избавится. И никто, Кэри, никто не встанет на твою защиту.
Раздался щелчок, и крышка откинулась.
— Поверь, я знаю, о чем говорю, — леди Эдганг вытащила прозрачный флакон с узкой горловиной. — Этот мир принадлежит мужчинам. Как бы ты ни хотела обратного…
Она повернулась к Кэри.
— А все, что остается женщинам — это месть.
…и терпение, которое есть главное добродетель женщины. Кэри помнит. Но с каждым днем терпеть становится все сложнее.
Следом за флаконом из шкатулки появился узкий стилет.
— Ты боишься. Правильно, Кэри, бойся. Смерть страшит, но… смерть бывает разной. Тебе выбирать.
Она протянула руки.
— Вот яд. Вот сталь.
Кэри отшатнулась и, наклонившись, подобрала кружевной комок.
— Ты пойдешь к нему, — в глазах леди Эдганг жило безумие. — И отомстишь за нас… наш род… нашего мальчика… или останешься здесь и умрешь вместе со мной.
— Я…
— Одевайся, — мягко произнесла леди Эдганг, поднимая флакон к газовому рожку. И свет, преломленный в стеклянных гранях, полыхнул алым. — И поспеши. Постарайся быть послушной девочкой. Мужчины это любят.
Перечить Кэри не посмела.
И вот теперь, сидя в чужой кровати, она считала удары собственного сердца и отчаянно прикрывала подушкой стилет. Она знала, что не сумеет ударить, но не находила в себе сил расстаться с оружием.
А дождь за окном оплакивал Кэри.
Сегодня она не сможет убить, и тогда завтра убьют ее. Леди Эдганг всегда умела держать слово.
Как быть? Кэри не знала. Сидела. Ждала. И дождалась. Вот за дверью раздались быстрые шаги и Кэри сжалась.
Еще мгновенье… Дверь открылась беззвучно, и длинная тень легла на ковер.
Кэри закусила губу, приказав себе не плакать.
Тень приблизилась. И замерла.
А Кэри нашла в себе силы поднять взгляд.
Оден из рода Красного Золота возвышался над ней и разглядывал ее, а выражение светлых глаз его было странным. Но он не злится.
— Под одеялом было бы теплее, — наконец, произнес он.
Наверное.
За окном снова дождь. И ноги озябли, а рук Кэри и вовсе не чувствует. Но к холоду она привыкла.
— Давно ждешь?
Кивнула, понимая, что не в состоянии произнести ни слова. Давно. Целую вечность, которая, к ее ужасу закончилась.
— Тебе приказали?
— Я… должна служить… вам, — у Кэри все же получилось заговорить, но руда первозданная, что она несет? Оден же наклонился к ней, коснулся щеки, и Кэри отшатнулась, но тут же замерла, закрыла глаза, смиряясь с неизбежным.
Ей надлежит быть покорной.
И быть может, тогда получится выжить.
— Так будет лучше, — на плечи упало что-то тяжелое и теплое, пахнущее осенними дождями. Оден мягко произнес. — А служить мне не надо. Лучше будет, если ты вернешься к себе.
— Я… недостаточно красива? — Кэри не может вернуться. Там ведь леди Эдганг и флакон из прозрачного стекла в тонких ее руках. А во флаконе — яд. И если Кэри вернется сейчас, то не увидит рассвета. — Я знаю, что ничего не умею и… я буду очень стараться. Я клянусь, что буду очень стараться и…
— Девочка, — Оден присел у кровати и взял ее руки в свои. Ладони его были горячими и большими, еще шершавыми… а если на лицо посмотреть, то вовсе он не старый. Чем-то на отца похож, только тот редко Кэри замечал. И уж точно ему бы в голову не пришло заговорить с нею. — Ты очень красива. А со временем станешь еще краше. И в любом другом случае я был бы рад взять тебя в жены. Но дело в том, что я уже женат, понимаешь?
Да, Элоис рассказывала о той свадьбе.
— Мне сказали, что та… свадьба не считается. Что она не настоящая.
— Это не так.
Больше Кэри не задавала вопросов, но сидела тихо-тихо. А он, отпустив руки, повернулся к Кэри спиной. Собирается?
Сбежит.
И значит, свадьба не состоится. Что тогда будет с Кэри?
Леди Эдганг разозлится на нее… а королева? И король? Сочтут виноватой… всего-то и надо было, что… а она не справилась.
Потому что выродок.
— Не уйдешь? — спросил Оден, застегивая пуговицы старой куртки.
Она покачала головой и упрямо закусила губу: ей некуда идти.
— Тогда я должен буду тебя запереть.
Кэри кивнула — пусть запирает, лучше здесь, чем с леди Эдганг. И быть может, нынешняя ночь — последняя в ее жизни. Кэри только уточнила:
— Надолго?
— До утра… а там, как получится. К обеду точно освободят. Ванная комната вон за той дверью. Здесь есть фрукты, вино и печенье… На помощь звать не станешь?
Не будет. Она спрячется и будет благодарна за эти часы спокойствия.
— Вот и умница, — Оден погладил ее, и это прикосновение к волосам было по-настоящему ласковым. И жаль, что он не может стать мужем Кэри. — Завтра скажешь, что я тебе угрожал.
— Но… это же неправда!
А Кэри не очень хорошо умеет врать. Оден усмехнулся:
— Боюсь, что правда мало кому интересна. Ложись и засыпай спокойно. Здесь тебя никто не обидит.
Кэри кивнула и послушно забралась под одеяло, но плащ из рук не выпустила. С ним она чувствовала себя почти одетой.
И на удивление защищенной. Это чувство было незнакомым, но придавало смелости. И Кэри спросила:
— Ваша жена… она какая?
Должно быть, она потрясающая женщина, если ради нее Оден из рода Красного Золота готов пойти против короля. И он, улыбнувшись, сказал:
— Она — самая красивая женщина в этом мире.
— Тогда вам повезло.
Кэри закрыла глаза: она не хочет смотреть, как он уходит, пусть бы и привыкла к одиночеству. В одиночестве нет ничего плохого, напротив, оно дает спокойствие. Но сейчас Кэри отчего-то было больно.
Наверное, потому, что завтра ее жизнь изменится.
— Очень повезло, — ответил Оден и дверь закрыл.
В темноте шелестел дождь. И Кэри, лежа на чужой кровати, рисовала себе очередную сказку. В ней и комната, и дом принадлежали Кэри. И в этом доме было спокойно, потому что где-то рядом находился тот, кто готов был защитить Кэри.
Любой ценой.
Он близко. Просто вышел ненадолго, но если подождать, то он вернется.
И Кэри ждала.

Глава 5

Этой ночью сон вернулся.
Вначале был звук. Глухой удар. Еще один и снова.
Мерные. Ритмичные. Гулкие.
Медленно оживало механическое сердце дракона, и эхо его катилось по металлу костей. Вздрогнули и зашелестели сложенные крылья, и в нос шибало запахом железной окалины.
Руки Брокка — обе живые, целые — лежали на чешуе.
Дракон был жив.
Почти.
В желтых глазах его Брокк видел себя. И сам себе казался донельзя жалким, ничтожным.
— Вперед, — хлопок по шее, и дракон, окончательно очнувшись, делает шаг.
Темнота. И светлый прямоугольник — ворота ангара. А за ними — обрыв, ущелье, в котором ярится запертый меж скал ветер. Небо низкое, разодранное, и сквозь прорехи его лезет мучнистая взвесь облаков.
— Мастер, вам не следует…
…подходить к обрыву. Вдоль него протянулась узкая лента ограды, но дракон ее не замечает. И Брокк позволяет себе переступить эту границу.
Скала уходит вниз. Резко. Ровно. Словно давным-давно, когда мир еще стоял на одном Камне, том самом, на котором приносились клятвы, эту скалу рассекли пополам. Клинок был остер, и срез вышел гладким. Синие, зеленые, алые ленты пород сменяли друг друга. А где-то далеко, на дне ущелья, громыхала река. Но сегодня и она, и противоположный далекий край скрывались за туманным пологом.
Прохладно.
Странно, что во сне он способен ощущать холод. И вкус воды на губах: воздух напоен влагой, и она оседает, что в волосах, что на куртке прозрачными каплями.
— Мастер, он сейчас…
Дракон, добравшись до края, застыл. Шея его опустилось. Выгнулось змеевидное блестящее тело. И тяжелые крылья сомкнулись за спиной. Зверь раскачивался, опираясь на хвост, и Брокк, сколько ни вглядывался, вновь пропустил момент, когда дракон соскользнул со сколы.
Вот он сидит. И вот уже, расправив полотнища крыльев, летит вниз.
Ревет воздух. Порыв ветра опрокидывает Брокка на спину, и он кувыркается через ограду, но к счастью — не в пропасть. Хотя в этот миг Брокка невыносимо тянет броситься за зверем. Шагнуть к краю и дальше, скрыться в туманном облаке.
Но чьи-то руки удерживают, помогают подняться.
А ветер стихает.
И вообще только во сне возможна подобная тишина. Густая. Тяжелая. Непробиваемая. Брокк оборачивается и видит искаженное криком лицо помощника. Рука его тянется, указывая на что-то за спиной Брокка. И губы кривятся.
Уступ накрывает черная тень. И Брокк оборачивается.
Медленно. Невыносимо медленно.
Из наполненной туманом пропасти, заслоняя солнце, поднимается дракон. Слепит сиянием черная чешуя. И вспыхивают узоры энергетических контуров. Полупрозрачные крылья преломляют свет, и тень дракона меняет окрас. Она не черная, но темно-лиловая, как мамины крокусы.
— Поздравляю, Мастер, — говорят Брокку, и спешат пожать руку. Хлопают по плечу. Кричат. Кто-то, кажется, Ригер достает шампанское. И хлопает пробка, а пена льется на камни. Пьют из горстей и перчаток, смеясь и фыркая. Инголфр и тот сбрасывает маску надменного равнодушия и не отворачивается, когда Риг в приступе дружелюбия, ему несвоственного, хлопает Медного по плечу.
Сегодня можно. Особый день: у них получилась.
А над ангаром, пробуя на прочность подаренные крылья, кружит дракон. Он еще свободен. И Брокк смотрит на него до тех пор, пока шею не начинает ломить от боли. И глаза слезятся. Ему суют в руки его же перчатку, наполненную шампанским.
— За вас, Мастер! — Олаф подпрыгивает от избытка эмоций. И шампанское выливается из перчатки.
Брокк пьет. И пузырьки щекочут небо, покалывают язык.
Даже проснувшись, Брокк ощущает это покалывание и кисловатый вкус шампанского. А перед глазами стоит тень дракона. Ему недолго выпало летать на свободе.
Вставать смысла не было. До рассвета еще далеко, дождь шелестит, ласкаясь о стекла. И пустота комнаты давит на нервы. Снова ноет отсутствующая рука, а голову сжимает знакомая тяжесть. Еще немного, и сон вернется.
Брокк знал. Не сопротивлялся.
Он закрыл глаза и раскинул руки — кровать была слишком велика для одного, и странное дело, даже под пуховым одеялом Брокк мерз. Он лежал, смирившись с неизбежным.
…тени гор у самого горизонта. Шаг назад и растворятся, сольются с белой лентой, разделяющей небо и землю. Пока же горы почти игрушечные, фигурки из сине-зеленого стекла на ладони Брокка. Но с каждым взмахом драконьих крыл, они приближались. Росли. И выросли, добравшись вершинами едва ли не до неба. Оно приподнялась, не желая быть распоротым острыми их пиками.
Узкая полоса Перевала — рваная рана на гранитном теле, и застывшая лава подобна сукровице. Брокк слышит голос земли. Стоит позвать, и рана раскроется, выпустив нестабильные жилы, наново затопив новое русло огненным потоком.
Странно, что в этом сне нет ветра, хотя дракон летит быстро.
И в какой-то миг он падает, скользит отвесно, лишь в последний миг расправляя крылья. Хлопают. Выгибаются. Гудят от напряжения жилы суставов, и гнется змеевидное тело, почти переламываясь. А механическое сердце сбивается с ритма, но все же выдерживает перегрузку.
Брокк вновь отмечает, что надо увеличить энергоемкость кристалла. Собственные его возможности ограничены, он и так достиг потолка, но если попробовать вырастить контур, поручив наполнение кому-то иному, то сопряженная структура может получиться интересной.
Мысль была знакомой и несвоевременной.
И сон от нее отмахнулся.
Дракон же пересек границу Перевала и, спустившись к самой земле, скользил над лоскутным ее покрывалом. Мелькали и исчезали ленты рек, желто-зеленые пятна полей и лугов, темная насыщенная полоса леса… черные прорехи человеческих поселений.
— Не надо, — Брокк хлопнул по чешуе дракона, но сотворенный им же зверь не услышал.
Он двигался к цели, и цель была близка.
— Разворачивайся.
Знакомая синева озер. С высоты драконьего полета они — аквамариновые бусины на бархате леса.
— Слышишь, разворачивайся! — Брокк кричит, и голос рвется.
Сон забирает звуки, оставляя лишь мерное щелканье механического драконьего сердца, скрип суставов и стеклянный перезвон шаров, в которых заперто пламя.
И Брокк, свесившись с седла, пытается развязать страховочные ремни. В этом сне рука одна. Левый рукав подколот, и культя мешает удержать равновесие. Но Брокк справляется.
Одна за другой раскрываются защелки, и ремни падают. А он пригибается к драконьей шее, пальцами пытаясь ухватиться за чешую, которая оказывается слишком плотной. И Брокк скользит, почти соскальзывает на неровную плоскость драконьего крыла.
Наяву его бы сдуло, но во сне есть шанс все исправить.
— Я тебя создал…
Зверь не слышит.
А цель близка. Он снизился настолько, что Брокк видит белые стены Аль-Ахэйо, мраморного дома, который много больше, чем дом. Каменное кружево королевского наряда.
Дворец хозяйки Лоз и Терний укрыт под холмами, но Аль-Ахэйо беззащитен. Вот проплывает колоннада королевского пути, где каждая колонна украшена статуей. Их создал Экайо, безумный скульптор, что был влюблен во все свои творения и не находил в себе сил расстаться с ними.
Сама дорога, убранная тяжеловесным крапом гранита, видится Брокку рекой.
Вспыхивает солнечный янтарь окраин, в которых нет ничего от обычной грязи, присущей бедным городским кварталам.
Кольца трех стен. И белоснежное великолепие дворцов, которые растут, обласканные здешним солнцем.
Аль-Ахэйо не знает зимы.
И горя.
Золотой иглой торчит шпиль Альтийской библиотеки.
И люди. Множество людей. Брокк знает, что сон — лишь сон, и вряд ли все на самом деле было так, но…
Он тянется, пытаясь добраться до сети, на которой висят гроздья шаров.
Бессмысленная попытка. Если разожмет пальцы, то скатится по крылу, и вниз, на камни и острые пики сторожевых деревьев, что защищают Аль-Ахэйо, второй по величине город на землях Лозы. А если будет держаться, то… культя бессильно дергается, не способная даже коснуться сети.
А дракон расправляет крылья и, перевернувшись в воздухе, отпускает груз.
— Нет!
Собственный голос почти будит Брокка. Но сон слишком цепок.
И да, Брокк должен видеть это собственными глазами.
Шары летят.
И сеть раскрывается, раздирая гроздь. Бусины разорванного ожерелья. Огненный жемчуг, который вот-вот коснется земли. И уже в воздухе срабатывают запалы, трещат, ломаясь, энергетические контуры клеток. Вспыхивает пламя, освобожденное, злое.
И дракон подымается выше, спеша уйти от волны жара.
А шары пламени распускаются один за другим, диковинные цветы, что прорастают на камне дороги. Старые колонны, оказавшись на пути огненной бури, падают. Раскалываются, плавятся статуи. И сторожевые деревья становятся пеплом. А стены, некогда выдерживавшие не одну осаду, сгорают. Плачет мрамор. Исчезают люди.
Так быстро… было ли им больно?
Хриплый клекот дракона бьет по ушам. И Брокк вздрагивает, пальцы разжимаются, и он сам летит в рыжие ласковые руки огня. Еще немного и… когда жар опаляет волосы, наступает пробуждение.
Оно резкое.
Всегда.
И Брокк вздрагивает всем телом. А пальцы железной руки вновь немеют. И живое железо не сразу откликается на призыв. Несколько секунд влажной тишины, прерываемой лишь собственным хриплым дыханием.
Пальцы все-таки сгибаются, хотя мерещится, что скрипят, и скрип этот действует на нервы. Выше локтя рука ощущается раскаленной. Кость греется, и мышцы того и гляди начнут оползать, расплавленные сетью управляющего контура. Боль отдает в плечевой сустав, и рука подергивается сама собой, словно Брокк все еще пытается зацепиться за воздух.
Дальше лежать не имело смысла и Брокк, не без труда перевалившись на бок, поднялся. Вода в графине была теплой и отдавала отчего-то лавандовым мылом. И этот не то вкус, не то запах вытянул из памяти еще одну занозу.
Не вовремя.
Не здесь.
Не сейчас.
Но хотя бы за окном светает. Снова дождь… сад размок. И влажность пробиралась в дом, оседая на металле каминных решеток призраками ржавчины.
Как рак.
Сегодня рыжая искра, а завтра — уже пятно, что точит металл.
…или хрупкое человеческое тело.
Дита доживет до зимы, но дальше… с каждой неделей ей становится все хуже, и отвары, сдобренные хорошей порцией опиумного настоя, почти не помогают.
Она хочет уйти, но держится, упрямая женщина. Ради дочери, которая и не знает о болезни, а значит, рассказывать придется Брокку. И ради него тоже. Дита боится оставлять его в одиночестве, и Брокк благодарен ей за страх.
Остатки воды он вылил на голову и встряхнулся.
Хватит о плохом. Надо взять себя в руки, хотя бы в одну. Заглянуть в ванную комнату. Одеться. Спуститься к завтраку и сделать вид, что все хорошо.
У Эйо хватает собственных бед, чтобы брать на себя еще и чужие.
Но оказалось, что Эйо ушла.
Приоткрытое окно и подсохшие чужие следы. Запах меткой, которую нельзя стереть. Сброшенное на пол покрывало. Брокк поднял его и вернул на постель.
Стол. Чернильница, которую забыли прикрыть. И записка под тяжелой серебряной лапой пресс-папье. Вьются буквы по бумаге, словно лоза. И Брокк любуется ими, не желая вникать в смысл написанного.

«Прости меня, пожалуйста, но ты же понимаешь, что я не могу остаться. 
Я надеюсь, что мы еще встретимся. И даже не так: я верю, что мы еще встретимся, и к этому времени я стану немного иной, чуть более похожей на тебя. 
Все будет хорошо. 
Я очень люблю тебя, брат» 

Эйо ушла.
Брокк надеялся, что она будет счастлива. А если нет, то… теперь у нее есть дом, в который можно вернуться. И значит, все действительно будет хорошо.
Но среди газет и редких приглашений — иногда высший свет вспоминал о существовании Брокка — он нашел знакомый серый конверт. А в конверте — записку.

«Пусть тебе удалось остаться в живых, но рано или поздно возмездие тебя настигнет. 
Лига справедливости» 

От конверта исходил резкий лавандовый аромат. Этот запах определенно преследует Брокка.
Конверт не вскрывали, пусть бы люди Кейрена с недавнего времени проверяют всю почту, разве что, за исключением бумаг, отмеченных королевской печатью.
А это пропустили.
Плохо.
Сложив записку, Брокк вернул ее в конверт, а конверт — к прочим бумагам, среди которых не было ничего важного. Придется сообщить Кейрену, и тот наверняка потребует, чтобы Брокк принял дополнительные меры безопасности.
Носятся, как с младенцем… и пусть у Кейрена своя работа, но Брокк не собирается прятаться. Нахлынувшее раздражение было столь велико, что Брокк вскочил, едва не опрокинув стул. И кофейник, стоявший на краю стола, локтем задел.
Звон. И веер фарфоровых осколков. Кофейная лужа на полу и ковре. Кофейные пятна на брюках.
— Проклятье!
Выдохнуть. Унять ярость. И не заметить того сочувствующего взгляда, который бросил на него лакей. Уйти.
Спрятаться в тишине тренировочного зала. Но и здесь в воздухе мерещится все тот же назойливый аромат лаванды. Синие цветы на белом покрывале… в вазе на столе… в холеных пальчиках. Они обрывают бутон за бутоном, и лоскуты лаванды падают на пол.
Да что сегодня за день такой?! Брокк не без труда отогнал воспоминание.
В тренировочном зале сумрачно. Огромные окна закрыты щитами дождя, и слабый свет осеннего солнца искажает знакомое пространство. В нем пляшут тени, и лица статуй оживают. Еще немного, и все они повернутся к Брокку, чтобы сказать:
— Уходи.
— Ну уж нет, — его голос рвет тишину. И шаги на плитах рождают недолгое эхо.
Обойдя зал по кругу, Брокк с раздражением содрал домашнюю куртку, кажется, снова с пуговицами не справился — порой он становился до отвращения неловок. Куртка полетела на постамент статуи. И следом за ней — рубашка. Домашние туфли оставил здесь же.
И живое железо, почуяв близость свободы, рвануло, меняя тело. Горячая волна накрыла Брокка с головой. Сердце засбоило, но выровнялось в подзабытом ритме. Ноющая боль поселилась в мышцах, но ненадолго.
Схлынула.
Поплыло зрение, и мир, созданный запахами, стал чуточку иным, более сложным. Он — акварельный рисунок, в котором мешаются тона и полутона, в великом множестве красок. И несколько секунд Брокк просто стоял, наслаждаясь этим полузабытым восприятием.
На камне вилась дорожка чужих следов.
И лавандой теперь пахло отчетливо, резко. Брокк хотел пройти по следу, дернулся и… взвыл.
Колченогий урод.
Калека.
Существо, которое не имеет права на жизнь.
И на что он надеялся, вернувшись туда, где ему не место? Под взглядами статуй он вновь остро осознавал свое уродство. И скалился, держался. Ковылял по нарисованному лавандой следу, пока не добрался до порога, а там след исчез, затертый другими.
И Брокк вернулся. Добравшись до центра зала, он лег, поджав обрезанную лапу с нашлепкой-рукой, под живот. Лежал долго, сам не зная, чего хочет добиться.
— Мне сказали, что тебя здесь найти можно, — этот голос заставил вздрогнуть и зарычать.
Виттар из рода Красного золота оглядывался, не давая себе труда скрывать интерес.
— Мило. Я бы сказал, весьма мило.
Что ему надо?
Виттар выглядел уставшим, но при этом странно довольным. Он переступил порог, и серая тень его скользнула по плитам, словно ковровая дорожка, которая спешила лечь под ноги хозяину.
— Тебе нечего стыдиться, — Виттар остановился перед статуей, изображавшей пса в полной боевой ипостаси, и потрогал иглы. — Я слышал, что с тобой произошло.
Неудачный опыт. И собственная глупость, которая обошлась дорого.
Дед был прав: Брокк не имел права на такой риск.
Вот только раскаяние ничего не меняет.
— Вставай.
Брокк отвернулся. Мало того, что этот Высший без приглашения объявился в его доме, так еще и командовать взялся?
— Вставай, — повторил Виттар, щелкнув мраморного пса по носу. — Король ждет.

Стальной король сидел, вытянув ноги и ладонями накрыв узловатые колени. Королевские пальцы мяли ткань, и Король морщился, должно быть, собственные прикосновения причиняли ему боль. Это проявление слабости заставило Брокка отвести взгляд.
— Я тут подумал, — голос его звучал мягко, — что тебе пора жениться.
Брокк молча ждал продолжения.
Жениться? Меньше всего ему сейчас нужна жена. И без нее забот хватает.
— Поскольку, — в глазах Стального короля мелькнула насмешка. — Ты сам не удосужился озаботиться поисками невесты, я решил вмешаться. Надеюсь, ты не возражаешь?
Риторический вопрос, и ответа Стальной король не ждал. Он поднялся, опираясь на широкий подлокотник кресла, и так и остался стоять, разве что руки легли на спинку.
— Итак, ты не возражаешь… — задумчиво повторил он, проводя пальцами по бархатной обивке кресла. — И значит, нет никаких сердечных тайн? Привязанностей?
— Нет.
— Замечательно… и глупостей ты натворить не успеешь. Я позабочусь.
Он бросил взгляд на Виттара.
— Что ж, в таком случае позволь познакомить тебя с невестой. К сожалению, пышной свадьбы я тебе не обещаю, но захочешь — устроишь сам.
Виттар вышел, и в кабинете воцарилась тишина, впрочем, длилась она недолго.
— Брокк, — Стальной король отпустил кресло и сделал шаг к камину. Вытянув руку, он уперся в каминную полку, подвинув фарфорового голубя. — Мне докладывали о том, насколько ты был… неблагоразумен.
— Я сожалею.
— Не сожалеешь, — жестко оборвал Стальной король. Вторую ногу он подволакивал, и на ворсе ковра остался широкий след. — Не притворяйся. Это я сожалею, что не могу просто взять тебя за шиворот и хорошенько встряхнуть. Хватит.
Король наклонился и, обняв ногу под коленом, переставил ее поближе к камину.
— Ты заперся в своем несчастье и не видишь ничего вокруг. Да, появление сестры несколько тебя встряхнуло, но оказывается, не настолько, чтобы ты совсем ожил. Ты отпустил ее… не отворачивайся, я прекрасно знаю, что ты был в курсе этой нелепой затеи.
— Простите.
— Не прощу, — пробормотал Стальной король и все же распрямился. Он двигался столь медленно и осторожно, словно боялся, что неловкое движение причинит ему боль. А может, так и было. — Вы мне всю игру сломали…
Прозвучало обиженно, но эта обида была частью маски. Король же вернулся к каминной полке. Сняв с нее фарфорового голубя, он повертел статуэтку в пальцах и вернул на прежнее место.
— Но ладно, я умею признавать поражение. Любовь, так любовь. Оден сам выбрал, пусть живет. И за сестру можешь не волноваться. Я не собираюсь причинять ей вред.
— Спасибо.
— Пожалуйста, — отодвинув голубя, Король дотянулся до пары дам с веерами. Фигурки кланялись друг другу, и складки платья поблескивали позолотой. — Но мы сейчас не о ней, а о тебе. Я узнаю этот взгляд. Опять в меланхолию впасть собираешься? Брокк, ты же не истеричная девица, которой нужно принимать капли для успокоения нервов.
Король был прав, и за собственную слабость, вернее за то, что поддался ей, становилось стыдно.
— Ты Мастер.
— Я не…
— И лучший Мастер на моей памяти.
Перевернув фарфоровую даму, Стальной король бесстыдно заглянул ей под юбку.
— Твоя сила в твоей голове. И вчера ты едва с этой головой не расстался. По собственному, заметь, почину. И скажи, что я должен сделать для того, чтобы ты, наконец, стал думать?
— Я вернусь к работе…
— Конечно, вернешься, — перебил король и с явным разочарованием поставил даму рядом с голубем. — Но я не о том.
— Не понимаю.
— Понимаешь, не притворяйся, — Стальной король сделал шажок и поморщился. — Не один ты искалечен. Смирись уже. Успокойся. Научись жить.
— Как?
— Как-нибудь, — следующей в ряду фарфоровых безделушек была борзая, но к ней король не прикоснулся. — Так, как все живут. И выживают. У тебя нет руки, но ты себе сделал руку.
Металл, статичный, покорный, но не способный к изменению.
— У многих и этого нет. Кстати, ты оформил, наконец, патент?
— Да.
— Вот и молодец. На фабрике Вейса готовы выделить линию под протезы. У них уже есть с полсотни заказов… и продолжают поступать. И скажи, Мастер, почему я должен заниматься этим?
Упрек был заслуженным.
— И знаешь, что? Для многих эта твоя… придумка будет спасением. А ты…
— Я понял, Ваше Величество.
— Ничего ты не понял, — со вздохом Стальной король потянулся к фигурке охотника. — Тебе кажется, что твоя беда исключительна. Возможно, так оно и есть. Но ты либо научишься уживаться с нею, по-настоящему уживаться, или однажды погибнешь по какой-то нелепой случайности. Например, взорвется в руках очередная бомба…
Он переставлял фарфоровые безделушки сосредоточенно, словно само это занятие имело некий, недоступный пониманию Брокка смысл.
— Вчера ты взял в руки заряд, даже не подумав о том, что это прикосновение способно нарушить запирающий контур. Ты же понятия не имел, кто этот контур создал. Верно?
— Я…
— Ищешь приключений. Пытаешься доказать кому-то, что не трус Иине столь слаб, как можно было бы ждать от калеки. И да, Брокк, ты не трус. И ты не слаб. Но когда научишься думать, головой думать, и не только в мастерской, тогда станешь по-настоящему сильным.
Король оглянулся. Левый глаз его подергивался, и по щеке сползала слеза, которую Король раздраженно смахнул рукавом.
— И да, у меня свой интерес. Мне нужен живой и адекватный мастер, а не тот, который в тайне мечтает отправиться в мир иной. Ну погибнешь ты… и что, смерть будет героической?
Уши горели. И Брокк опустил взгляд, походя отметив, что ботинки его успели запылиться. А на штанине виднелось коричневое пятнышко грязи. Когда только успело появиться?
— Нет, дорогой. Эта смерть будет идиотской и никому не нужной. Твой род прервется. Твои земли придется разделить, а людей отдать под чью-либо опеку. Твоя сестра останется одна. А мне придется искать нового Оружейника. Руку дай.
Стальной король оперся на руку.
— Научись, наконец, здраво оценивать свои силы. И помощь принимать, когда в ней появляется нужда.
— Я постараюсь.
— Постарайся уж, — прозвучало насмешливо, словно Стальной король сомневался, что Брокк сдержит это обещание. — И еще, обзаведись наследником… война и так проредила дома.
— Я…
— Слышал уже, постараешься.
Это было откровенной насмешкой, но не обижаться же на Стального короля. И Брокк улыбнулся. Как ни странно, полегчало.
— Вот, таким ты мне больше нравишься… а девочка хорошая. Ей в этом мир не легче, чем тебе.
Его невеста, Кэри из рода Лунного железа, была юна.
Напугана.
И весьма мила.
Вот только Брокк врагу бы не пожелал невесты из Высших.
— Думаю, — сказал Стальной король, вызывая вязь обручальных браслетов. — Вы поладите.

Глава 6

Кэри разбудил шелест дождя. Открыв глаза, она несколько секунд не могла понять, где находится. А потом вспомнила все и сразу.
Чужой дом. И леди Эдганг.
Разговор.
Яд во флаконе. Стилет, который все еще был спрятан под подушкой.
Комната и затянувшееся ожидание. Оден из рода Красного Золота.
Его побег.
Ночь.
И вот утро, осеннее, стылое, с погасшим камином и ледяным полом. Кэри только коснулась его пальцами и тотчас спрятала ногу под одеяло: какими бы неприятностями день грядущий ни грозил, лучше дождаться их в тепле. Кэри и ждала, лежа в чужой постели, завернувшись в чужой плащ и считая завитки чужой лепнины на чужом потолке. Но вот в замке повернулся ключ.
— Доброе утро, — сказал Виттар, глядя куда-то в сторону.
— Доброе… — Кэри, чувствуя, как заливается краской, поспешно натянула одеяло до самого подбородка.
— Леди… к моему величайшему огорчению, — огорченным Виттар из дома Красного Золота не выглядел. — Я вынужден сообщить вам неприятные новости.
Сердце ухнуло в пятки. Или в желудок, который совершенно неприличным образом заурчал, но хозяин дома сделал вид, что не слышит. Он перевел взгляд на окно, по-прежнему затянутое серой рябью.
— Леди Эдганг скончалась.
Кэри едва одеяло не выпустила. И только и сумела, что кивнуть.
Скончалась?
Приняла все же яд? Или…
— У леди оказалось слабое сердце. Не выдержало волнений, — Виттар поклонился, а Кэри ответила рассеянным кивком. Не очень-то вежливо, если разобраться, но она совсем растерялась. Сердце? Леди Эдганг жаловалась на суставы, на желудок, не привыкший к грубой пище, на печень, на погоду, неуклюжесть Кэри, ее голос, дурные манеры, медлительность, глупость, уродливость, с которой приходится мириться, на все, но только не на сердце.
Виттар молча ждал вопросов, но Кэри прикусила губу: возможно, сейчас как раз тот момент, когда следует промолчать. И поверить.
А еще сдержать вздох облегчения.
— Я пришлю вам горничную, которая поможет одеться.
— С-спасибо.
А дальше что?
Ее прогонят? Или вернут во дворец, где Кэри предстоит встреча с королевой, которая будет огорчена подобным поворотом дела? Или велят отправляться в поместье… куда-то еще?
— Леди, — Виттар не спешил ее оставить, хотя по-прежнему старательно избегал смотреть на Кэри. — Мне очень жаль.
Но пояснять, чем вызвана его жалость, он не стал.
Ушел.
И горничная, которая появилась тотчас, суетливая, нервозная, тоже не произнесла ни слова. Она помогла умыться и подала платье, темно-синее, строгого покроя, которое, пожалуй, могло бы сойти за траурное.
Наверное, от Кэри ждали, что она будет плакать.
Слез не было.
Утренний ритуал шел своим чередом.
Нижняя рубашка. Чулки. Корсет, чехол… дышать становится тяжело, но Кэри терпит. Тяжесть турнюра. Мягкая шерсть чужого наряда — подарки королевы явно перешивались наспех и платье оказалось великовато в талии. Два ряда аметистовых пуговиц, с которыми тонкие пальчики горничной управляются играючи. Белое кружево воротничка — его закрепляют на крючках. И девушка долго возится, выравнивая складки, морщится, пытается уложить их, скрывая мелкие недостатки наряда. Закалывает булавками.
Подает манжеты в тон.
— Вам очень идет, леди, — это единственные слова, которые позволяет себе девушка. Она тоже опасается встречаться с Кэри взглядом.
Осуждает?
Слез все равно нет.
Когда рассказали про Сверра, Кэри плакала, и все решили, что плачет она от горя. А сейчас…

…под лестницей много пыли, и Кэри знает, что ей никак нельзя находиться здесь. Ей вообще не стоит покидать своей комнаты, но там так скучно… на деревне, где Кэри жила раньше, никто и никогда ее не запирал и не запрещал ходить, где только вздумается.
Там было хорошо, и Кэри хотела бы вернуться. Но отец сказал, что она слишком взрослая уже и ей надо учиться быть леди. Кэри не очень понимает, как это, но она постарается, не для себя — для отца.
Она уже знает, что леди носят колючие чулки, даже если не хочется, и не пытаются заворачивать кошку в подол платья. И поэтому руки у них чистые, без царапин.
Леди быть скучно.
И Кэри вновь сбегает. Она видела кошку в саду, под кустом, и еще воробьев, которые слетались, облепляя ветки старого шиповника. Воробьев ловить куда сложнее, а вот кошка… Кэри еще вчера спрятала кусок вареной грудинки. Он немного запылился, но еще был неплох, и Кэри сунула его в рукав. На ткани расплывалось жирное пятно… опять ее заругают, но вдруг удастся пятно оттереть? Потом, после того, как кошка окажется в руках Кэри. Она же не пытается сделать кошке плохо, просто хочет подружиться, а то в этом огромном доме совершенно не с кем дружить! Нянька и та исчезла, впрочем, поэтому у Кэри и получилось выйти.
В доме суета.
И Кэри выглядывает в коридор.
А потом и на лестницу выбирается.
Лестница старая, скрипучая, но Кэри уже знает, какие ступеньки не стоит тревожить. Она крадется, сама с собой играя в прятки, и достигнув подножия, которое стерегут резные статуи, Кэри замирает.
Сколько всего… холл заполонили сундуки и сундучки, шляпные коробки, кожаные чемоданы с золоченой отделкой. И массивные короба. Чехлы с платьями…
— Руды первозданной ради, — раздраженный женский голос заставляет убрать руку — Кэри собиралась потрогать массивный кринолин на кольцах. — Сколько можно возиться?
— Эдганг, никто не виноват, что ты столько всего с собой возишь.
Отец. Он будет недоволен, увидев Кэри здесь.
Отец не раз повторял, что она должна быть послушной девочкой. И Кэри пятится, пятится, пока не добирается до лестницы. А потом оказывается и под лестницей.
— Ты бы предпочел, чтобы я путешествовала голой?
Женщина сердита.
— Я бы предпочел, чтобы ты не путешествовала вовсе.
— О да, конечно…
Шорох юбок. Они касаются паркета и раскачиваются, словно колокол.
— Я буду сидеть в поместье, не мешая тебе развлекаться…
— Эдганг…
— Где она?
— Прекрати. Это всего-навсего…
— Прекратить? — ее голос почти рвется, и Кэри вдруг становится очень-очень страшно. Она приседает на корточки и зажимает уши ладошками. А кусок грудинки выпадает из рукава на подол, оставляя еще одно пятно. — Еще скажи, что я не права.
— Ты права, дорогая, но…
— О, я терпела твоих любовниц, которых ты не давал себе труда скрывать, — женщина останавливается напротив убежища Кэри. И Кэри разглядывает бабочек, вышитых на подоле ее платья. Ткань темно-зеленая, как срез зрелого малахита, а бабочки черные. — Ты приводил их сюда! В мой дом!
Отец вздыхает.
— Эдганг, не при слугах…
— Да неужели? Ты вдруг стал стесняться слуг?
— Пойдут слухи…
— О тебе уже ходят! О том, что ты потерял остатки совести, — от женщины пахнет духами, и этот пряноватый запах завораживает Кэри. Запах и бабочки. Почти живые, почти настоящие. И преодолев страх, Кэри протягивает руку, касается подола липкими пальцами. Бабочка не улетает. Она скользкая, а ткань — мягкая. — И если любовниц я еще терпела, то твоего ублюдка… о чем ты думал, забрав ее?
Отец молчит. И женщина тоже. Тишина становится невыносимой, и Кэри очень-очень осторожно убирает руку… на бабочке остается клок пыли. Откуда только взялся?
— Ну? И где она?
— Эдганг…
— Где, я спрашиваю? Или ты собираешься ее прятать?
Сапоги отца покрыты грязью. Они скрипят, и каждый шаг приближает их к Кэри. А она раздумывает над серьезным вопросом: следует ли снять пылинку с юбки дамы, или же не рисковать? Леди сердита… вдруг еще сильней рассердится?
— Не собираюсь, — теперь он говорит жестко. — Девочка будет жить со мной.
— С тобой? Нет, дорогой. Она будет жить в моем доме! И носить имя моего рода, на которое ты и прав-то не имеешь… мой отец…
— Слишком много тебе позволял. Вырастил эгоистичную стерву, которая…
— Которая что?
Кэри все-таки решилась и очень быстро протянула руку, схватив серый клок.
— И на женщину не похожа…
Молчание.
— Эдганг, — теперь он говорит мягче. — Если бы ты стала немного… добрей, мне бы не понадобились любовницы. Я ведь любил тебя…
— Или мое имя и положение?
Она не уступит. И Кэри, затаившись в убежище, ждет. Ей жаль бедных бабочек, которые не могут улететь от этой злой женщины. А ссора все длится и длится. Они то срываются на крик, то на шепот. Потом все уходят и, выбравшись из тайника, Кэри бежит к себе. Она торопится, но не успевает, сталкивается у порога с леди, которая столь высока, что, для того, чтобы рассмотреть ее лицо, Кэри приходится задирать голову. И все равно лицо это скрыто короткой темной вуалью.
А на шляпке перо. Как куриное, но ярко-красного цвета.
Откуда леди его взяла?
— Эдганг… — отец стоит рядом с женщиной и, в попытке примирения, протягивает руку, — это просто-напросто ребенок!
— Это твой незаконнорожденный ребенок, — она шипит и бьет по его руке. — Который позорит и меня, и весь род.
Кэри прижимается к стене и, запрокинув голову, смотрит на перо. Только на перо. Пожалуй, никогда еще ей не было настолько страшно.
И когда узкие шелковые пальцы хватают ее, она кричит.
— Эдганг, что ты делаешь…
Больно. Пальцы впиваются в щеки, и рот Кэри сам собой открывается. Изо рта течет слюна, а крик захлебывается.
— Отвратительно, — леди выпускает Кэри и вытирает пальцы платком, тоже темно-зеленым, наверняка с бабочками. — Я не хочу ее больше видеть.
— И не увидишь. Обещаю.
Отец легко давал обещания, вот только редко исполнял их.
— А ты подумал о нашем мальчике? — голос леди становится иным, мягким, укоряющим. — Что станет со Сверром, когда он узнает об этой… этом существе.
Кэри позволяют скрыться в комнате, и она, забравшись под кровать, сидит, прижимает кулачки к груди. В комнате пусто и непривычно тихо. А нянька Кэри, которая до этого дня находилась при ней безотлучно, исчезла. Она появляется лишь под вечер, уставшая и тоже раздраженная.
— Вылезай, — говорит она и ставит на столик поднос.
Кэри голодна, но даже голод не помогает ей перебороть страх. И няньке приходится опуститься на корточки.
— Вылезай, кому говорю, — лицо женщины красно, и волосы выбиваются из-под чепца. От нее пахнет вишней и еще чем-то кисловатым, неприятным. Глаза ее блестят. — Вот же горе мое…
Она хватает Кэри за руку и тянет, а Кэри сопротивляется, сама не понимая, зачем. И нянька злится пуще прежнего.
— Смотри, — грозит она, — оставлю тут и дверь запру. Помрешь тогда с голоду.
— Нет.
— Да, — нянька вытаскивает Кэри и встряхивает так, что голова запрокидывается. — И никто о тебе не вспомнит… нужна ты тут кому-то.
Эта женщина, которой случилось попасть под горячую руку леди Эдганг, а после успокаивать расшатанные нервы вишневым ликером, украденным с кухни — позже она перешла с ликера на куда более крепкие напитки — оказалась права: Кэри никому не была нужна.
Кроме Сверра.

— Вы чудесно выглядите, — повторила горничная, отводя взгляд.
Чудесно?
Обыкновенно. Лицо как лицо. Кэри говорили, что она похожа на отца, те же крупные, даже тяжеловесные черты. Вот только резко очерченные губы и подбородок с ямочкой от матери достались.
И глаза желтые, яркие.
Леди Эдганг они раздражали.
Леди Эдганг больше нет. Никого нет.
И Кэри свободна.
Почти.
— Леди, — горничная подала накидку из рыжего лисьего меха, — вас ждут.
Странно так.
Вчера леди Эдганг еще была, а сегодня уже нет. И наверное, надо похоронами заняться, но… Кэри не представляет, что следует делать. Известить родственников?
У леди Эдганг никого не осталось.
Друзей?
И подруг не было, возможно, раньше, когда старый дом на Бирюзовой улице еще был жив… но сколько уж лет леди Эдганг заперлась в своем одиночестве?
Сочинить некролог для «Светской хроники»?
Кэри не умеет… и в некрологе положено писать хорошее, но Кэри не представляет, что хорошего можно сказать о леди Эдганг. Да и позволят ли ей?
— Прошу вас, леди, — Виттар из рода Красного золота подал руку. — И не следует волноваться. Вас никто не обидит.
— Благодарю, — смотреть ему в лицо Кэри стеснялась, и разглядывала его сквозь ресницы, сравнивая с Оденом. Виттар был ниже ростом и изящней, но в целом похожи…
…Сверру нравилось искать общие черты, он садился перед зеркалом и усаживал Кэри рядом. Он касался то отражения, то ее лица, то собственного, словно нить незримую проводил…
Кэри заставила себя поднять подбородок и расправить плечи. О прошлом следовало забыть.
Обо всем прошлом.
И рядом с Виттаром задача не выглядела столь уж сложной. Вернулось то, вчерашнее, ощущение спокойствия.
Смешно.
— Полагаю, вы с леди Эдганг были не очень близки? — он вел ее, и Кэри осмелела настолько, что разглядывала чужой дом почти открыто.
Газовые рожки сияли ярко, и отблески их ложились на дубовые шпалеры диковинными узорами. Дерево меняло оттенки цвета, словно модница наряды. Картины обретали глубину, и тени скрывались в витках позолоченных рам. Белели статуи.
— Она… была… — Кэри не знала, что ответить. — Строга.
— Была, — сказал Виттар, останавливаясь перед массивной дверью. — Была и больше ее нет. Бояться нечего.
Он прав.
Больше не будет игр в прятки.
И прочих, куда как более опасных, тоже.
— Девочка, — он коснулся волос Кэри, высвобождая из прически локон, — если тебе вдруг понадобится помощь, то обращайся.
— Благодарю вас.
— Не благодари. Просто обращайся.
А потом ее выдали замуж.
Все произошло так быстро, что Кэри и испугаться не успела.
От нее потребовалось согласие — Кэри предполагала, что обойдутся и без него, и даже если она решится возражать, ее попросту не услышат — и рука, которую Стальной король вложил в руку мужа.
— Так-то лучше, — с удовлетворением в голосе произнес он. И на коже проступили пятна живого железа, которые растеклись, сливаясь в широкие полосы обручальных браслетов.
— Поздравляю, — сказал Стальной король.
Кэри почудилась в голосе его насмешка.
Наверное, и вправду почудилось. Не мог же он в самом деле смеяться над нею? Или над ее мужем… его зовут Брокк.
Счастливым он не выглядел, и в чем-то Кэри его понимала.
Свадьба…
Нет, она представляла себе свою свадьбу иначе…
Платье изысканное, традиционное алое или вызывающее пурпурное, кружевом отделанное. И вышивка, конечно, ткань — тафта или бархат, но не фабричного производства, фабричный слишком тяжел. Рисунок — вьюнок по подолу, и на листьях его капельки алмазной росы. Конечно, такое платье стоило бы безумных денег, но ведь в мечтах можно себе позволить некоторые излишества.
Кэри была бы красива.
И еще фата каскадом… перчатки кружевные. Шляпка крохотная, таблеткой, но с вуалью. Вуаль с фатой не вяжется, но Кэри придумала бы, как лучше.
А тут…
Она вздохнула, надеясь, что никто не расслышит этого вздоха. И не платья жаль, все равно ведь сшили бы что-то другое, попроще и подешевле, а мечты. В ней еще жили подруги невесты, и гости, и беседка, увитая цветочными лентами, и алая дорожка, по которой Кэри провел бы отец. И он улыбался бы, глядя на нее. А будущий муж смотрел бы с восторгом… ну или хотя бы без раздражения.
Она ему уже не нравится.
И Кэри, прикусив губу, решила, что он ей тоже не симпатичен. Совершенно… правда, рассмотреть его толком не выходит.
Высокий.
И волосы светлые, с легкой рыжиной. А смотрит куда-то поверх ее головы. И губы так зло кривятся…
— Прошу вас, леди, — он подал руку, не принять которую было невозможно. Только рука почему-то была в перчатке, и когда Кэри коснулась ее, муж вздрогнул. На мгновенье показалось, что он руку уберет, совершенно по-детски спрятав за спину, но нет…
— Сколько вам лет? — поинтересовался Брокк.
— Почти шестнадцать.
Он явно хотел что-то сказать, но сдержался.

Шестнадцать?
Да ей по виду и четырнадцати нет. Сущий ребенок.
Высокая. Стройная. Изящная.
Красива, конечно.
Нет некрасивых Высших, и в этой чувствуется порода, несмотря на нечистую кровь. Лицо пока по-детски пухло, особенно щечки, на которых то вспыхивает румянец, то гаснет. Ей страшно и в то же время любопытно. На него посматривает сквозь ресницы, изо всех сил пытаясь этот свой интерес скрыть.
Кэри из рода Лунного железа.
Вот и что с ней делать-то?
— Не следует меня бояться, леди, — сказал Брокк, мысленно проклиная и Стального короля с его идеями, и Одена, который сбежал от высокой чести, предоставив остальным расхлебывать последствия.
И зачем ему жена?
Тем более такая.
Какая?
Пахнущая свежей травой и железной окалиной. С узкой ладошкой, которая дрожит в его руке. С пальцами, что то гладят, то сжимаются, словно она боится эту руку отпустить.
Потеряться.
С высокой, слишком взрослой для нее прической. С платьем нелепого темно-синего цвета, который ей не идет, подчеркивает бледность, какую-то болезненную прозрачность кожи. С белой тонкой шеей… и острыми детскими ключицами. С воротничком, который выглядит колючим, неудобным… со всей этой обманчивой хрупкостью и наивным взглядом. В нем читается страх пополам с обидой.
— Я, — она все же рискнула посмотреть в глаза и шмыгнула носом, — я вас не боюсь.
— И чудесно, — подал голос Стальной король. — В таком случае позволю себе оставить вас. Брокк, надеюсь, ты помнишь, о чем мы говорили. И дашь себе труд подумать над моими словами.
Будто у него есть иной выбор.
Брокк чувствовал, что едва сдерживает гнев. Не на эту девочку, за которой по-хорошему, нет вины. И не на короля — на него сердится бессмысленно. И точно не на Виттара, наблюдавшего за представлением, которое, кажется, изрядно его веселило. На себя. За слабость. За беспомощность. Зависимость.
И за то, что этот брак изначально обречен быть несчастливым.
Память услужливо подобрала десяток причин.
…зимний сад. И стекла оранжереи с морозной росписью. Черный бархат ночи. Россыпь звезд, каких-то неестественно ярких, крупных, словно искусственных. Скамья. Газовый фонарь, отгоняющий темноту, он сам — диковинный цветок на длинном металлическом стебле. В пятне его света снег искрится, и Брокк, считая искры, ждет… снова ждет.
У нее в привычке не обращать внимания на время. И надо бы уйти, он уже начал замерзать, но упрямство заставляет оставаться на месте.
…Лэрдис появится. В конце концов, она всегда появляется.
Минуты летят.
Сад пуст. Вновь пробуждается привычный зыбкий страх, что сегодня она все-таки не придет. Забыла. Не сочла нужным. И рука тянется к карману, в котором лежит ее записка. От бумаги исходит тонкий аромат лаванды. И Брокк готов вдыхать его, согреваясь надеждой.
— Прости, милый, — она появляется, когда надежды почти не остается.
Лэрдис прекрасна, как сама зима, и ей к лицу наряд из темно-синего бархата, рыжим мехом отороченного…
…Кэри надела похожий, но и в нем выглядела ребенком, пожалуй, более ребенком, чем на самом деле являлась.
На плечах Лэрдис белым снегом лежит шубка. Щеки слегка разрумянились, а глаза сияют. Она дарит поцелуй, которого Брокк почти не ощущает, до того холодны ее губы.
— Я немного занята была. Надеюсь, ты не сердишься? — Она касается его щеки и вздыхает: — Мой мальчик совсем замерз.
Брокка злит, что она называет его мальчиком, но льстит, что считает своим.
— Мой, конечно, мой, — она гладит обледеневшую щеку. — Я его никому не отдам.
И снова аромат лаванды. Ей он нравился, и сами невзрачные эти цветы… если, конечно, она не лгала. А лгала она с удивительной легкостью, но тогда Брокку хотелось верить.
— Пойдем, — она берет его за руку и сжимает, сквозь кожу перчатки ощущая железо, морщится слегка, но Брокк заставляет себя не замечать этого неудовольсьтвия. — Я знаю, как тебя согреть… и прости, пожалуйста… обещаю, что больше не буду так делать.
Будет.
Не раз и не два. И ожидание — часть игры. Она проверяет Брокка, а он, глупец, слишком счастлив, чтобы позволить себе увидеть правду. И позволяет играть с собой.
Месяц. И два… и полгода почти сказки…
А потом было больно. И Брокк не желает вновь испытывать эту боль.

Его жена стояла, разглядывая Брокка. Она ждала чего-то… чего?
Какая разница.
Он не обязан соответствовать еще и ее ожиданиям.
— Леди, — он поклонился, и поклон этот вышел несколько резким. — Собирайтесь. Нам пора домой.
Свадьба свадьбой, а работа — работой.
И Кейрен из рода Мягкого Олова всенепременно заглянет. Его ждут имена.
Всего четыре.
И одно нужное. Но как понять — чье?

Глава 7

Лежа на узкой кровати, Таннис слушала, как мамаша костерит отца: опять набрался, и скотина этакая, пропил почти весь недельный заработок. Отец отвечает, но вяло, ему хочется спать и чтобы мать, наконец, умолкла, только она не собирается отступать. Быть может, через час, когда утомится…
Таннис знала, что деньги у мамаши имеются. Она прячет их в чулок, а чулок — под соломенный матрац. Порой мамашу начинают одолевать страхи — ворья в Нижнем городе много — и тогда она принимается чулок перетряхивать, пересчитывать отсыревшие ассигнации и искать новое, надежное место. Сбережения отправляются в древний на свалке добытый шкаф, под ворох тряпья, затем — в старый ларь, почти пустой, в драные зимние сапоги и, в конце концов, возвращаются под матрац. Денег немного, и понять, зачем их мамаша копит, Таннис не способна.
Вот у нее есть цель.
И этой цели Таннис добьется, не будь она собой.
Поерзав — кровать была узкой, неудобной, а матрац давно следовало поменять или хотя бы проветрить, Таннис перевернулась на живот и закрыла глаза. Она представила себе будущую квартиру, небольшую, но чистенькую.
Без крыс, мышей и тараканов.
И с окнами большими, чтобы много света проникало.
В гостиной, а комнаты в квартире Таннис будут настоящими, а не закутками, отгороженными ширмой — за нее выступает замызганная драная простынь — она поставит кресло на гнутых полозьях. Место ему отведет напротив камина, который станет разжигать по вечерам. А для каминной полки Таннис кошечек фарфоровых купит. И сама, сидя в кресле с вышивкой — вышивать Таннис не умеет, но ради такого дела научится — будет раскачиваться, любоваться огнем и слушать тишину…
— И ты разлеглася, корова, — мамаше надоело ссориться с отцом, и она легко сдвинула ширму, каковую вовсе полагала блажью и роскошеством. Чего Таннис от своих прятаться? — Валяешься, а в голове ветер!
Мамаша хлестанула наотмашь засаленным полотенцем.
— Прекрати, — буркнула Таннис, приоткрыв глаз.
— Что? Небось не думала, что узнаю?
Сердце ухнуло. Неужели мамаша лишнее прознала? Вечно она то в вещи нос свой сунет, то матрац перетрясать берется, то под кровать лезет, пол простукивает, словно опасаясь, что Таннис утаит те скудные гроши, которые платили на заводе. Вдруг да нашла чего…
Чего?
Листовок в дом Таннис не таскала, а то мало ли. Деньги же Таннис хранила не дома, зная этакую мамашину привычку. А о том  месте знали немногие, и этих немногих давным-давно в живых нет.
— Мало тебе было! — мамаша перехватила полотенце левой рукой и вновь хлестанула, попав по плечам. Удар не был сильным, а обижаться Таннис давно отвыкла. — Опять с ворьем связалась? Выродила на свою голову!
— Ма, отвали, — Таннис от полотенца увернулась.
— Все знаю, — мамаша перехватила полотенце поудобней и замахнулась, но не ударила. — Кто он?
— Кто?
— Хахаль твой!
— Какой хахаль?! Ты о чем…
Мамаша подскочила и вцепилась в волосы Таннис, дернула, не зло, скорее уж раздражение выплескивая. Она-то с характером женщина, ей проораться надобно, потом сама же жалеть возьмется, и тоже громко, искренне.
— Тот хахаль, к которому ты на свиданки бегаешь!
Вот же… оттолкнуть? Так разорется… все услышат… и ладно бы только слышали, но нет, народец любопытный в доме обретается, и с кого-нибудь станется следом пойти…
…за Таннис и так всю неделю ходят, приглядывают издали, чтобы не сбежала. Не доверяет Грент… и правильно делает.
Вот только бежать ей некуда.
Пока.
— Какой, на хрен, хахаль? — Таннис терпела, хотя с легкостью могла сбросить сухопарую ослабевшую мамашину руку. — Чего ты себе придумала?!
— Я придумала? — пальцы мамаша разжала и вновь за полотенце взялась. Била не со злостью, но шлепки получались звонкими, громкими. — Я, значится, придумала… я ж тебя, охальницу, вырастила… ночей не спала… берегла…
Таннис закрыла голову руками. Было не больно, скорее утомительно.
— На работу устроила… и мужа приличного нашла, почитай…
А вот это интересно.
Мужа, значит… приличного, то есть при деньгах. И небось, муж этот несостоявшийся, чтоб ему провалиться, мамаше приплатил или обещался приплатить за согласие.
— Или думаешь, что на тебя, красу ненаглядную, много охотников?
Таннис фыркнула. Ей, конечно, далеко до дамочек из журнала, но и нельзя сказать, чтобы от Таннис мужики шарахались, скорее уж наоборот. Ее несказанно бесили пошлые шуточки, свист вслед или, от особо наглых, шлепки по заднице, которые сопровождались диким гоготом. Иные норовили пощупать не только задницу… пытались как-то и в уголке зажать, ну да Господь Таннис силой не обидел, да и Войтехова наука за годы не пропала. Некоторые, не мудрствуя особо, деньги совали. Этих Таннис посылала куда подальше вместе с деньгами.
Гордячка.
Не гордячка она, просто… мерзко ей становится от одной мысли, что кто-то из этих гогочущих, пропитавшихся заводскими дымами, вонью сточных канав, дешевым табаком и перегаром, коснется ее.
А тут мамаша со своею свадьбой.
Перехватив полотенце, Таннис дернула и легко вырвала его из мамашиных рук.
— С кем и о чем ты договорилась?
И мамаша, разом растеряв пыл, вздохнула, охнула, схватившись за поясницу — давненько на нее жаловалась, но доктора позвать не желала, жалела денег. Мазь она делала сама из прогорклого жира и давленного лука, подмешивала в нее еще что-то столь же вонючее и, намазав спину, кутала сверху старым отцовским шарфом. Мазь от хранения застаивалась и воняла с каждым днем все горше.
— В могилу меня сгоните со своим папашей, — пробурчала мамаша, опускаясь на кровать.
А ведь она не такая и старая, еще и сорока нет. Но лицо потемневшее, огрубевшее, морщинами расписано. Под глазами мешки. Губы узкие, сжатые, и кожа на шее обвисла. В волосах седины изрядно, и волосы эти мамаша расчесывает день через два, оттого сбиваются они колтунами.
Сама ссохлась. И руки кривоватыми куриными лапами торчат из широких рукавов. Пальцы-то гнутся еле-еле… а туда же, упрямится, ходит работу искать.
Только кому она нужна?
— У него хоть деньги есть?
— Есть, — сказала Таннис чистую правду: денег у Грента водилось немало.
От мамаши пахло мазью и еще брагой, небось, тоже приложилась. Прежде-то она пила мало, разве что по праздникам, да все больше самодельную наливочку жаловала. А тут вот…
…после того, как ее с завода погнали, наливка стала роскошью.
— Если есть, то бери, — мамашин заскорузлый палец ткнулся в бок Таннис. — Требуй, чтоб давал. И подарков не стесняйся.
Как будто Таннис сильно стеснительной уродилась. Только если она когда-нибудь и пойдет с мужчиной, то не за деньги, и не за подарки.
— Ничего, девочка моя, — мамаша по-своему расценила молчание. Она обняла Таннис, прижала к себе и ласково, как уже давно не делала, погладила по коротким волосам. — Ничего, хорошая моя… так оно всегда… у одних все, а другие…
Мамаша шмыгнула носом. И из светлых глаз ее покатились слезы. Плакала она обычно громко, навзрыд, и оттого рыдания выходили какими-то натужными, точно ненастоящими.
Не получалось ее жалеть.
— Бери, что твое, пока молода. Молодость, она быстро проходит… радуйся жизни… а если этот твой и вправду с деньгами, то пусть поможет… пусть вытащит тебя отсюда.
Таннис сама себя вытащит.
Влипла сама.
И вытащит тоже. Сбежать не получается? И ладно. Не будет она бегать. Всего-то надо — отнести коробку на склад и получить у Грента оговоренную плату. Или даже наоборот, пусть сначала заплатит. Да, так оно надежней…
Мамаша, уткнувшись в плечо Таннис, рыдала… все-таки надо будет забрать их, не в квартиру Таннис, но просто забрать, поселить в месте поприличней, чтоб хотя бы без сырости этой и тараканов, а то мамаша их боится.

Записку принес мальчишка. Худой, в старой куртке не по размеру, в здоровенных, верно, отцовских сапогах, подвязанных веревкой, он был обыкновенен. И пожалуй, имейся у Таннис брат, он выглядел бы точно также.
— Тебе, — посыльному на вид лет десять было. Но он окинул Таннис цепким взглядом и причмокнул, хлопнул ладонью по заднице. — Пойдем, сестренка, погуляем?
Говорил он хриплым голосом, и сигаретку из кармана достал, пытаясь казаться старше. А может и не пытался, может он давно уже вышел из детского возраста — дети здесь взрослели быстро, некоторые и вовсе старились, едва покинув колыбель.
— Отвали, — буркнула Таннис, сбрасывая руку.
— Коза.
— Сам козел.
Она привыкла и к таким вот мальчишкам, от которых очень скоро начинало пахнуть и табаком, и дешевой брагой, и к редкому, но назойливому вниманию, и к грязи вокруг.
А в записке пара слов.
«Не забыла о встрече?»
Таннис прочитала и, разорвав на мелкие клочки, сунула в карман. С мамаши будет клочки собрать, вон она, стала у дверей, смотрит, хмурится, но притворно. А в глазах — любопытство. Знать ей охота, кто ж такой Таннис записку прислал. Таннис же другое интересно: с чего это вдруг Грент напоминать взялся? Прежде-то он не раз и не два говаривал, что нужно соблюдать осторожность. А тут…
…или негласного пригляду недостаточно?
— Че сказать? — посыльный ждал, облокотившись о косяк. И сигаретка, прилипшая к нижней его губе, подрагивала.
— Скажи, что поняла.
Придет она, куда денется.
— Ма, я погулять…
— Знаю я твои гули! — тотчас вспылила мамаша. — Гляди, брюхо нагуляешь, домой не возвращайся!
У нее мысли об одном, оно и к лучшему: узнай мамаша, во что Таннис на самом деле ввязалась, вой бы подняла, легла б поперек порога, а ее из квартиры не выпустила. Сейчас же только смотрела, как Таннис собирается. Исчезла и появилась, сунула сверток, перевязанный бечевкой.
— На от, на плечи накинь.
В свертке обнаружился платок, полупрозрачный, темный и бордовыми розами расписанный.
— Откуда?
— Да… купила как-то, по случаю, — мамаша вдруг зарделась и отвернулась. Купила? Подарили ей… кто? Какая разница. Отец давно уже забыл о том, что она — женщина. И если нашелся кто-то, готовый мамашу порадовать пусть бы и нехитрым подарком, то и ладно… не Таннис ей морали читать.
— Спасибо, но…
— Надевай, — мамаша сама накинула платок поверх серого свитера и хвосты каким-то хитрым узлом подвязала. Поднявшись на цыпочки, сунула руки в волосы, взрыхлила, чтоб пышней казались. Щеки пощипала и, отступив, окинув Таннис придирчивым взглядом, вздохнула.
— Иди уж, гулена…
— Я люблю тебя, ма, — Таннис сама не знала, зачем сказала это.
И мамаша вдруг шмыгнула носом, а на глаза слезы навернулись. Не желая их видеть, Таннис выскочила из комнаты. Она бежала вниз по лестнице, перепрыгивая ступеньку через две. Сталкивалась с кем-то, и вслед неслась ругань. Воняло луковой шелухой, очистками, и серая толстая крыса, копавшаяся в мусорной куче — а мусор выбрасывали прямо из окон, шмыгнула из-под ног. Но стоило Таннис отойти, и крыса вернулась.
Их много при доме.
Таннис обернулась. Тот возвышался серой мрачной громадиной. Старый, сложенный из красного кирпича, как и многие дома в этом городе, за долгие годы жизни он потерял и цвет, и вид, сроднившись с иными такими же грязными, неухоженными строениями. Они стояли тесно, заглядывая друг другу в окна. И тонкие шнуры бельевых веревок тянулись от стены к стене, словно поодиночке дома боялись не устоять под порывами осеннего ветра. Белье на веревках колыхалось не то парусами, не то стягами.
Даже оно не было белым.
В Нижнем городе цвета странным образом терялись.
И снова дождь зарядил. Таннис закуталась в старую отцовскую кожанку, подняла воротник. Идти было недалеко. Через дома, подворотни, где дождевая вода наполняла мусорные кучи, в глубине которых зарождались ручьи с гнилой водой. Они текли по разбитым дорогам, скапливались в выбоинах и яминах, слизывали глину, которую несли к реке. И берега покрывались грязной ноздреватой пеной. Сквозь дождь виднелись заводские трубы, и черные клубы дыма поднимались к небу, подкармливая тучи.
Вот и пустырь. Некогда здесь стоял лабаз, но сгорел, давно, еще до рождения Таннис, и клок земли остался незастроенным. Говорят, за него судились, делили, но не могли поделить, а потому он тихо зарастал ивняком и мусором. Ходить по пустырю Таннис не любила, по узкой тропе едва ли не бежала, и выдохнула с облегчением, завидев реку и черные горбы домишек.

Грент уже был на месте.
— Опаздываешь, — он достал брегет и постучал ногтем по стеклу. — Пять минут, Таннис, это много… порой целая жизнь.
Она лишь фыркнула и, скинув куртку, встряхнула.
— Аккуратней, леди, — капли попали на дорогое кашемировое пальто Грента. Сегодня он решил не притворяться своим. Надоело? Или понял, что не получается?
С Грентом Таннис познакомил Томас. Та еще сволочь, но из своих, знакомых. Сначала разговор завел, что получает Таннис гроши, а ей, молодой, верно, погулять охота. Таннис решила было, что он вновь о своем, но Томас предложил нехитрую работенку. Платили за нее не сказать, чтобы щедро, но прилично. И главное, риска никакого. Что, не сумеет Таннис стопку листовок на завод пронести? Раскидать по цеху? А поймают, так… не запрещено ведь.
Она сама правила перечитала, убеждаясь, что и вправду не запрещено.
И деньги Томас вперед давал… раз, другой, а на третий привел сюда, отрекомендовав, как человека надежного, исполнительного. Поверили.
Приняли.
И Грент долго трепался о целях Лиги Справедливости. О несправедливости. О власти. О войне. Кто ж знал, до чего доведут эти разговоры?
— Ну что, не передумала? — он подошел близко, слишком уж близко, и руки на плечи положил.
— Нет.
Передумать ей не позволят.
Таннис смотрела в глаза, с вызовом. И Грент вызов принял.
— Хорошо, — пальцы его коснулись щеки. — Ты сообразительная девочка, Таннис.
Сообразительная. Настолько сообразительная, что после сегодняшнего дела постарается исчезнуть и позабыть обо всем, что видела в неприметном домике на берегу реки. И Грента из головы выбросит с его брегетом, пиджаками и манерой смотреть сверху вниз.
Откуда он такой взялся?
И на кого работает?
Он может врать, что сам по себе, но Таннис, пусть и не сильно ученая, но понимает: человек не справится с истинным пламенем, и те сосуды из хрупкого стекла, которые Грент с собой приносил, ему давали. Кто?
И зачем?
Опасные вопросы. Нехорошие.
— Ты все сделаешь правильно? — он запустил руку ей в волосы, потянул за пряди, легонько, игриво.
— Слушай, что ты…
— Ничего.
Узел на платке развязался. И сам платок соскользнул с плеч. Грент позволил ему упасть и попросту переступил через рисованные розы на черной ткани.
— Отпусти.
Таннис попыталась оттолкнуть Грента, но он только рассмеялся. И рубашку ее вытащил из штанов, потянулся было к поясу.
— Отпусти! — Таннис шлепнула его по руке.
— Не ломайся, дурочка.
Вот скотина!
— Я же тебе заплатил… и немало.
Заплатить он ей только обещался, и совсем за другую работу. Если ему по этому делу кто нужен, то Таннис адресочек подскажет.
— Если не отпустишь…
— То что? — он наклонился и провел языком по шее. Мерзость какая! Как будто таракан пробежал. Таннис отвесила пинка. А ботинки на ней хорошие, с твердыми носами, на которых еще и железные пластины закреплены.
— Идиотка! Что творишь?! — Грент отпрянул, схватившись обеими руками за колено. Таннис же поспешно вытерла шею и сунула руку в карман. Шило с собой она носила всегда, хорошее, еще Войтехом подаренное. И подарок этот, случалось, был весьма кстати.
В Нижнем городе иначе никак.
— Не подходи! — Таннис прижалась спиной к стене и шило выставила.
— Послушай, — Грент тер колено и кривился, не то от боли, не то от понимания, что черные брюки его испорчены. Ботинки Таннис успели изгваздаться в местной грязи, а она — Таннис знала это по опыту — отстирывалась крайне погано. — Чего ты ломаешься? Можно подумать…
Он не договорил, рванулся, пытаясь схватить ее за руку, но Таннис оказалась быстрее. Отскочив, она полоснула шилом наугад, и Грент взвизгнул. Он отпрыгнул, зажимая левую руку правой, а сквозь пальцы просачивалась кровь.
— Ах ты с… — на мгновенье Таннис показалось, что сейчас ее убьют.
Грент ведь может. По выражению лица видно, что может. И с трудом сдерживается.
— Идиотка, — он вытащил из кармана платок и прижал к разодранной ладони.
— Что делать, если ты слов не понимаешь, — Таннис на всякий случай отступила к двери. Правда, Грент в один шаг встал перед ней, и значит, отпускать ее не собирается.
— Не дергайся, не трону, — он осклабился. — Убери свою…
Таннис покачала головой: может, и идиотка, но не настолько, чтобы без оружия остаться.
— Послушай меня, — тон Грента стал ласковым. Кое-как перетянув ладонь платком, он сунул раненую руку в карман. — Я ж тебе шею могу двумя пальцами свернуть. Поверь.
Таннис поверила, но шило не убрала.
— И не спорю, что желания нет. Есть. Преогромнейшее. Но видишь ли, — он приближался осторожно, оттесняя Таннис от выхода. — Дело — превыше всего. Я об этом помню. Поэтому давай забудем о нашем недавнем инциденте?
Грент остановился и повернулся к Таннис спиной, словно разом утратив интерес к ней.
— Не бойся, — бросил. — Не трону. Кто ж знал, что ты у нас… столь принципиальная?
Он подошел к непривычно пустому столу. Исчезли карты, гранки, свертки бумаги, коробки с железной мелочью, набор перьев и чернильница. Таннис огляделась, с удивлением отмечая, что и сама хижина переменилась. Куда подевался копир, который дремал в углу? И пачки с бумагой? Печатный шар? Короба с крупными деталями? Гранки?
— Нельзя долго задерживаться на одном месте, — сказал Грент, заметив этот ее интерес. — Дело становится… горячим.
А после сегодняшней ночи оно и вовсе опасным будет.
— И куда?
— Пока не решил.
Врет ведь. Определенно врет — Войтех говаривал, что у Таннис на вранье нюх.
Но какой резон Гренту правду скрывать?
Не доверяет?
— Не волнуйся, милая Таннис, — он оперся рукой на стол, раненая по-прежнему скрывалась в кармане. — Я найду способ поставить тебя в известность о новом адресе. А пока…
Коробка была небольшой. Таннис отметила вощеную бумагу, перетянутую бечевкой, и сургучную печать с рисунком, рассмотреть который не получалось.
— Сначала деньги, — трогать коробку было страшновато.
— Конечно, — Грент извлек портмоне и, вытащив стопку ассигнаций, бросил на стол. — Здесь даже больше, чем договаривались. Видишь, милая? Для тебя мне ничего не жаль. Пересчитывать будешь?
Таннис пересчитала. Сугубо из принципа и еще желая оттянуть момент, когда ей все-таки придется коснуться коробки со спрятанным в ней зарядом.
И шаль подняла для того же.
Долго пристраивала на плечи, выравнивала, вывязывала узел под насмешливым взглядом Грента. Так и не сумев завязать, скомкала и в карман сунула.
— Не бойся, — Грент улыбался широко, и только глаза его оставались мертвы. — Все у нас получится.

Эти слова Таннис повторяла себе, словно заклинание.
Вечер. Сумерки.
И дождь.
Серое все, мутное, словно она, Таннис, смотрит на мир сквозь толстую линзу, из тех, которые продают аптекари для слабовидящих. И в этой дождевой линзе все кривится, меняется. Деревья становятся выше и тоньше, дома — дальше, а башни заводских труб и вовсе выгибаются причудливым образом. Капли дождя скатываются по кожанке, по волосам, прямо за шиворот, и толстый ворот отцовского свитера набирается влагой. Сохнуть будет долго, дня два, а то и три… и в чем ходить?
Мамина шаль комом лежала в кармане.
Дерьмовым получилось свидание, но душу грела толстая пачка ассигнаций, которую Таннис сунула в ботинок — все равно они слишком большие для ее ноги, зато удобно, деньги точно не вывалятся, и не своруют их. Конечно, Таннис карманника загодя чует, благо опыт немалый, но береженого Бог бережет.
Вот только захочет ли Бог связываться с такой, как Таннис?
Однажды он уже пришел ей на помощь… а она вновь за свое.
…чужой внимательный взгляд жег спину.
Все еще провожают. Не верят. И не отпустят до самых складов. Остается — идти, надеясь на лучшее.
Таннис перехватила коробку поудобней. Тяжеленная, однако. Нет, Таннис не слабенькая цыпочка, она с пяти лет на улице, и приноровилась ко всякому, случалось ей и среди грузчиков подвизаться, и на фабрике поначалу тюки с шерстью на своем горбу таскала, но тюки — дело другое…
С коробкой страшно. Знает Таннис, что под вощеной бумагой, тонкой фанерой, в гнезде из шерсти и соломы лежит сотворенная Патриком машинка. Она пока молчит, но… живое пламя, запертое в стеклянной тюрьме, гудит, рвется на волю. Одно неосторожное движение, и вырвется.
Тогда не станет Таннис с ее надеждами и мечтами.
Странно так думать.
Жутко.
К старым складам Таннис в потемках вышла и остановилась, окинув длинные строения, что возвышались над оградой, взглядом. Сердце в груди заухало, задрожали коленки, и появилась в голове трусливая мысль — бежать. Оставить коробку вот прямо на улице и бежать.
Деньги-то получены.
Но молчаливый сопровождающий не исчез. Да и Таннис — девушка порядочная, она выполнит то, что обещала. Перехватив коробку поудобней, она решительно шагнула к ограде. Некогда высокая, надежная, та покосилась, повиснув на старых столбах. Ближе к пристаням столбы подмыло, и они упали, разрывая кольцо ограждения. Сколько Таннис себя помнила, столбы так и лежали. Весной и осенью, когда река разливалась, они полностью исчезали под водой, покрываясь толстой шубой ила и гнили. Зимой она смерзалась, а летом — кормила плесень.
Фонари здесь стояли лишь у дороги, с которой Таннис благоразумно сошла.
Главное, не трястись.
В ограде имелось изрядно крысиных ходов, и Таннис нырнула в ближайший. На той стороне она остановилась, прислушиваясь к тому, что творится вокруг. Тишина. Не мертвая, скорее уж обыкновенная. Где-то вдалеке гудит баржа. Мерцают редкие огни, которые не столько разгоняют сумрак, сколько тени плодят. Длинная туша первого склада выглядит громоздкой, массивной. В темноте не видно ни разрушенной стены, ни обвалившейся крыши. Таннис здесь случалось бывать, она знает, как легко пробраться внутрь, но… Грент велел доставить подарок поближе к третьему складу.
Только сначала игрушку следовало завести.
Таннис поставила коробку на землю, поддела хитрый узел на бечевке — он развязался, а печать осталась нетронутой. Осторожно развернув бумагу, она сказала себе:
— Хватит трястись.
Не помогло. Руки предательски дрожали, а закоченевшие пальцы и вовсе не слушались. И Таннис сунула пальцы в рот, согревая дыханием. Так и стояла с минуту.
Все ж решилась.
Снять крышку. Разворошить солому. И замереть, любуясь грозным отблеском алого пламени. Оно металось в стекле, словно бабочка-огневка, просилось на волю.
— Скоро, — пообещала Таннис, отрешаясь от ледяного кома в желудке.
Мелькнула мыслишка оставить бомбу так, но…
…Грент не зря предупредил, что знает, где Таннис обретается.
Присев над коробкой, она решительно потянулась к часам, вернее к тому, что от них осталось. Тонкая кружевная стрелка скользнула по циферблату. Теперь надо завести — пружина с каждым поворотом ключа натягивалась туже. И поставить на полчаса… получаса ей хватит, чтобы добраться до склада и прочь.
Таннис выдохнула, лишь прикрыв ящик. В бумагу заворачивала спешно, и бечевку кое-как завязала: сойдет в темноте. Авось, если и остановят, то приглядываться не станут. Теперь сердце ухало, поторапливая. Оно, конечно, не часы, но чует, как уходит время.
Идти надо быстро.
Но не настолько быстро, чтобы привлечь внимание. Не красться. Не таиться. Она — одна из тех портовых крыс, что давно обжились на складах. Работает. Разгружает редкие суда, что еще заглядывают в этот угол Нижнего города, подвозя нехитрый товар, который после, перекинув на телеги и вагонетки, развозят по лавкам.
У нее дело.
Надо занести коробку на склад… поручили…
Войтех говорил, что нужно верить в то, что делаешь. И Таннис изо всех сил пыталась поверить, что в коробке с почтовым штемпелем у нее не бомба, а… сигары… или шоколад.
Шоколад ей довелось однажды попробовать. Вкусно было…
…именно, шоколад… оттого и коробка небольшая, однако ценная. И Таннис ее на склад отнести поручено. Вот она и несет, идет широким бодрым шагом, чуть сутулясь, насвистывая под нос песенку… вдоль знакомой стены и дальше, к самой реке…
…с шоколадом.
…с темным шоколадом, который в продают в старой лавке на развес, откалывая от темной плитки кусочки. И Таннис непременно купит себе с четверть фунта. А то и сразу коробку конфет… вернется и завтра первым же делом…
У нее почти получилось поверить. А дождь усилился. Хорошо, следы смоет… конечно, пламя их выжжет, но дождь — все равно хорошо.
Вот и угол первого склада. И фонарь. Обычно погасший, ныне он горел ярко, стеклянный колпак опять же новый навесили. Таннис остановилась. Там, за кольцом света, виднелись тени складских помещений, и черная туша судна. Массивное, неповоротливое, оно вытеснило обычные для старой пристани лодчонки, прижалось высоким бортом к мешкам с песком. И многие веревки привязали судно к земле.
На берегу суетились люди. Таннис смотрела на цепь охраны, вытянувшуюся вдоль пирса, и на грузчиков, матросов… до нее долетали голоса, обрывки фраз. Смех.
Люди?
Их не должно было быть. Грент обещал увести охрану, но… он не рассчитывал на то, что охраны будет так много. Да и кроме сторожей хватает люду.
Доберется ли огненный шар до корабля?
Да.
Склады стоят вплотную друг к другу. И до борта рукой подать. Огонь взметнется, оседлает узкие крыши, коснется влажной обшивки, высушит и лизнет, пробуя на вкус. Истинное пламя заставит железо рыдать, а людей превратит в прах.
Всех.
Таннис покачала головой: она не убийца. Ей нужны деньги, но… не настолько же! И Грент, должно быть, с ума сошел, если решил втянуть ее в такое.
Дура.
Могла бы сообразить, что груза ему будет мало… подумаешь, груз. Кристаллы при всей их редкости наново вырастить можно. А люди… или Гренту люди не важны? Он и на Таннис смотрел свысока, и на Патрика, и на прочих, кого использовал… именно, что использовал.
Соврал.
И будь даже охрана малой, никто не стал бы ее уводить.
Таннис перехватила ящик и решительно отступила в тень.
Убивать она не станет, но… что делать? Остановить часы? Таннис ничего не понимает в бомбах. Патрик смог бы, но Патрика нет, а времени осталось немного. Унести?
Тот, кто шел за ней, вряд ли полезет на склады. А убраться можно и другой дорогой.
Но куда унести бомбу?
На пустырь? Далековато, даже если бегом бежать… а бежать опасно. В такой темени споткнуться проще простого. Упасть и расколоть хрупкий стеклянный сосуд.
Нет… остаются склады, но не пятый, который слишком близко к берегу. Первый. Он давным-давно заброшен и пуст. Людям там делать нечего. Стоит наособицу. До третьего от него шагов двести… и пламя не докатится, не должно во всяком случае. С другой стороны склад примыкает к ограде, но за оградой нет домов. Потому, конечно, рвануть бомба рванет, но не так, как хотелось бы Гренту.
…он разозлится.
Плевать.
Под землей не достанет, а родители… мамаша поймет, почему нужно уходить. И денег им Таннис даст довольно… и все как-нибудь, да образуется.
Таннис, развернувшись, шагнула в темноту. Она почти бежала, чувствуя, как уходят отведенные ею же самой минуты. И тиканье часов, казалось, пробивалось сквозь стенки коробки, поторапливая.
Склад. Стена. Серый кирпич, разъеденный водой и морозами… вот и дыра, в которую протиснуться можно, но боком. И Таннис лезет, втаскивает проклятую коробку… с шоколадом… с чертовым шоколадом, который того и гляди рванет в руках.
Нет уж. Все у Таннис получится.
Сбросить бомбу.
Убраться с пристаней. Отсидеться и выйти, когда буря утихнет. Купить квартирку, и кошек фарфоровых для каминной полки… и еще набор для вышивания, чтобы стать, как благородная дама… будет сидеть вечерками у камина, любоваться на кошек и вышивать.
Именно так!
Таннис огляделась. Глаза ее привыкли к темноте быстро, да и света сквозь проломы в крыше проникало достаточно. Сам склад этот был хорошо знаком. Переступить через старую доску с опасно торчащим гвоздем. Минуть груду щебня… и к яме. Откуда та появилась, Таннис не знала, но яма была глубокой, почти как колодец, а постоянные дожди доверху наполнили ее водой. И коробка ушла в нее с тихим всплеском.
…вдруг да вода огонь пригасит?
Вот и все… можно уходить.
Она добралась до дыры и на свою голову обернулась.
У ямы, на корточках, сидел человек в белом костюме. В руках он держал багор, которым явно намеревался в яме пошарить. И сердце Таннис упало в пятки.
Придурок.
— Стой! — крикнула она раньше, чем успела сообразить, что делает.
Он поднялся…
— Уходи, — Таннис поставила ногу на шатающийся камень. — Уходи отсюда и быстро, пока…
— Пока что?
Пока не рвануло… сколько осталось на бронзовом циферблате? Пять минут? Десять?
А незнакомец, отбросив багор, теперь разглядывал Таннис. Нет, многого не увидит, пожалуй, даже ничего не увидит, кроме кепки, куртки и брюк… потом пусть ищет, в Нижнем городе каждый второй так одет.
— Знаете, я был бы очень вам благодарен, если бы вы остались на месте.
Ну уж нет, нашел дуру. И Таннис нырнула в провал.
— Стой, кому сказал!
Она неслась к ограде, не разбирая дороги. И память услужливо вела по лабиринту Старых складов, к очередному лазу, который весьма вовремя предстал перед Таннис.
А преследователь не отставал. И ладно, взрывом его не достанет, а в Нижнем городе Таннис с легкостью от хвоста избавится. Ей уже случалось играть с полицейскими в прятки.
Завернуть влево, уходя от дороги в волглую сдобренную дождем темноту пустырей. И кинуть петлю следа на мусорных кучах, вонь которых и у ищеек дух перебьет. А дальше куда? Таннис остановилась, чтобы перевести дух. Все-таки сердце колотилось, что сумасшедшее. И в боку нехорошо покалывало — отвыкла Таннис так бегать.
— Леди, — неподалеку раздался мягкий вкрадчивый такой голос, который заставил Таннис выругаться. — Не стоит бегать. Все равно ведь догоню.
Хрен тебе.
И Таннис приняла решение. Нет, пока нельзя домой, а вот в тайник — так вполне… туда ведут такие лабиринты…
Только придется вернуться к складам. И она, мысленно посоветовав преследователю провалиться под землю, побежала. Таннис неслась, уже не пытаясь скрыться среди завалов и редких перекошенных по осени деревьев. И дождь как назло прекратился, зато выкатилась круглая белая луна, словно желавшая помочь чужаку. Таннис чувствовала его, идущего по ее следу.
Упорный.
И отставать не собирался.
Вот и ограда… и дорога… черный зев канализационного стока должен был быть где-то рядом. Таннис остановилась, переводя дыхание и оглядываясь. Правильно, левее надо…
У нее почти получилось добраться.
— Стой, — преследователь вынырнул из темноты и схватил Таннис за руку. А она, полоснув по запястью шилом, прыгнула в спасительную черноту.
— Стой, с-сказал!
Кажется, он разозлился… и настолько, что следом полез. Таннис слышала, как громко хлюпнули сточные воды под ногами чужака.
Ну-ну, пусть попробует найти ее в лабиринте улиц подземного города. И прижав ладонь к ребрам, Таннис велела боли успокоиться. Скоро у нее получится перевести дух, надо лишь добраться до первой развилки, а там…
Он не отстал ни на первой, ни на второй развилке.
И прошел мимо арочного зала… он гнал. Таннис бежала, думая лишь о том, чтобы спастись.
У нее почти получилось добраться до Клеркенуэльских камер, когда земля содрогнулась эхом далекого взрыва…

Глава 8

Кейрен из рода Мягкого Олова с детства отличался слабым здоровьем, крайним любопытством и редкостной невезучестью. Это не самое благоприятное для жизни сочетание, однако, не помешало ему к двадцати пяти годам получить должность следователя по особым делам. Правда, находились такие, кто усматривал за данным, пожалуй, единственным жизненным успехом Кейрена руку сильного рода, но мнение свое они предпочитали держать при себе. А на слухи Кейрен давно научился не обращать внимания.
За годы работы он не сумел обзавестись друзьями, но и врагов не нажил, что само по себе было удивительно. Люди его сторонились, да и равные по происхождению, словно чувствуя окружающую Кейрена ауру невезучести, не стремились завязывать близкое знакомство. Пожалуй, порой его начинала одолевать хандра, мысли о бренности всего сущего и собственной ничтожности, но приступы длились недолго и заканчивались, как правило, очередным несчастным происшествием, которые случались с завидной регулярностью.
Взять хотя бы сегодняшний вечер…
…его Кейрен планировал провести в небольшом и уютном домике, расположенном в тихом и почти пристойном Берштеневом переулке. Во дворе его мокла пара розовых кустов, а над дверью висел фонарь в виде летучей мыши. А хозяйка, загодя предупрежденная о визите, наверняка все еще ждет Кейрена.
И будет недовольна.
Нет, Амели, конечно, мила и характером обладает легким, но за испорченный вечер придется извиняться и отнюдь не словами. Кажется, она намекала на гарнитур с топазами, вычурный, но не слишком дорогой. Слава руде первородной, Амели все-таки умеет соотносить свои желания с его возможностями.
Гарнитур и розы.
И конечно, обещание, что подобное больше не повторится. Обещание сдержать не выйдет, и Кейрен понимает это, равно как и сама Амели, но… условности будут соблюдены, и ему позволят переступить порог. Усадят в его любимое кресло перед камином, который к появлению Кейрена будет гореть ярко. Он вытянет руки, чувствуя, как медленно, с премерзким покалыванием, отходят пальцы. Амели подаст горячего вина и, присев на колени, будет гладить волосы, щебетать о чем-то своем, неважном.
Он же притворится, что ему интересно.
Древний, не ими заведенный ритуал, который помогает облечь скрытую жизнь в зыбкие одежды приличий. Так было всегда.
…так было бы и сегодня.
Но вместо этого Кейрен мечется под дождем, пытаясь поймать ускользающий след. Он остановился, переводя дух. Пустота. Шелест дождя по каменным стенам, по металлическим трубам, по грудам мусора, которые уже успели зарасти землей. И на вершинах их пробивалась трава, серая, грязная, как все в этом месте. Кому только в голову пришло разгружаться здесь?
И начальство, получив приказ бессмысленный, но обязательный к исполнению, не нашло ничего лучше, как перепоручить охрану Кейрену.
Он ведь не гвардеец!
Да и гвардии на склады нагнали…
…и чувствуя, как бездарно уходит время, Кейрен не усидел на месте. Какого его понесло к разрушенному складу? И почему он сразу не остановил престранного посыльного, который, вместо того, чтобы посылку доставить, утопил ее?
Любопытство.
И невезение, которое, вкупе со слабым здоровьем, наверняка обернется насморком, неопасным, но раздражающим.
Кейрен потряс головой и рукой по шее мазнул. Любимый плащ остался на разрушенном складе. Пиджак промок, и рубашка к спине прилипла, отчего мышцы начало сводить мелкой судорогой. Туфли изгваздались в грязи так, что вряд ли получится отчистить. Брюки и вовсе придется выбросить. И злость, на начальство, которому взбрело поиздеваться над Кейреном, на собственную невезучесть, на странного парня, подстегнула. Кейрен, оглядевшись, — темно, сыро, пусто, так он никого не найдет, — решился. Он сделал глубокий вдох и, задержав дыхание, вытащил из носа заглушки.
Выдох. И вдох. Медленный, осторожный. И рвоту сдержать.
Он знал, что Нижний город полон неприятных запахов, но подобного не ожидал. И пусть бы дожди слегка приглушили смрад, но… гниль. Ржавчина. Гибнущий металл. Едкий серный дым, которым пропитался воздух, вода и сама земля. Испражнения. И тухлая застоявшаяся вода.
Кейрен подавил первое желание — вернуть заглушки на место, и заставил себя дышать. Он отсчитывал секунды вдоха, глотал воздух и выплевывал его с хрипом, с сипом, приучая к этой дикой смеси запахов. Ненадолго показалось, что все-таки не сумеет — закружилась голова, и колени подкосились. Упал бы, если бы не было столь отвратительна мысль, что ему придется падать в… это.
…о том, из чего «это» состоит, Кейрен старался не думать.
— Найду, — пообещал себе Кейрен, вытирая со лба не то дождь, не то испарину, — и вздерну. Самолично.
Его вряд ли услышали, но полотно ароматов вдруг поблекло, позволив разобрать отдельные тона. Кейрен перебирал нити запахов быстро, вычленяя тот, который мог принадлежать беглецу.
Беглянке.
Женщина. Запах мягкий и вместе с тем терпкий, колючий… и все равно мягкий…
Дорожка стремительно таяла в пелене дождя, который спешил помочь ей.
Ну уж нет!
Если Кейрен и оказался здесь, то от своего не отступится.
Идти по следу было… интересно.
Почти как охота, хотя и она оставляла Кейрена равнодушным, что в глазах семьи лишь подтверждало некоторую… ущербность младшенького. И когда впереди замаячила тень, серая, полуразмытая, Кейрен не отказал себе в удовольствии продлить игру:
— Леди, — он остановился, наблюдая за тем, как беглянка вздрогнула и обернулась. — Не стоит бегать. Все равно ведь догоню.
Она показала неприличный жест и рванула. Бежала быстро, кидая заячьи петли по мусорным кучам, и Кейрен распутывал их, чувствуя, как азарт накрывает с головой. Догонит.
Рано или поздно, но она выдохнется.
Или решит, что сумела избавиться от него. Спрячется в укрытие, которое будет казаться ей надежным. И Кейрен позволил себе отстать.
На краю сознания мелькнула мысль, что эта погоня может закончиться совсем иначе, нежели он предполагает, что надо бы вернуться к складам, к охране — наверняка его присутствие не осталось незамеченным. Или хотя бы сигнал подать.
Но Кейрен отмахнулся.
Ему больше не было холодно. Напротив, он давно уже не ощущал себя настолько хорошо. И когда след привел к черной ямине, у которой застыла беглянка, он рванулся.
Поймал.
И выпустил, едва не взвыв от боли: вдоль запястья пролегла темная полоса. Живое железо, смешавшись с кровью, затягивало рану. А девица спешила спрятаться в яме. Кейрен не раздумывая спрыгнул следом.
И выругался: запах жертвы терялся среди смрада сточных вод.
— Эй… — голос отразился от стен, и Кейрен остановился, пытаясь сообразить, где находится.
Под землей.
Кейрен вытянул руки, и пальцы коснулись холодного камня.
Труба?
Нет, скорее уж галерея со сводчатым потолком, который местами осыпался. Потолок был достаточно высоким — Кейрен мог стоять в полный рост, а тоннель — просторным. И Кейрен сделал шаг… другой и третий… след звал, и удержаться было невозможно.
Кемдэйтаунские катакомбы!
Конечно, Кейрену доводилось о них слышать, пусть бы большинство подобных историй он полагал досужим вымыслом, но… катакомбы существовали! И девице явно доводилось бывать в них не раз, и не два. Здравый смысл вновь потребовал остановиться и вернуться к складам. В конце концов, если хотя бы часть рассказов правда, то заблудиться здесь проще простого.
Но цель была так упоительно близка.
И Кейрен, оглянувшись — темнота стала кромешной, плотной — поспешил по следу.
Его добыча его выведет.
Он молчал. Шел, не поторапливая, но и не отставая, позволяя себе получать удовольствие от этой затянувшейся погони. Падал порой, уже не думая ни о костюме, испорченном безвозвратно, ни о холоде, ни о занемевших пальцах.
Отогреется.
Догонит. Уже немного осталось. Она близка. И дышит сипло, сквозь стиснутые зубы. Спотыкается. Порой позволяет себе остановки на секунду или две… и тогда Кейрен ждет, давая ей отдышаться. Еще немного… минута… и еще…
Она остановилась.
И Кейрен тоже. Пользуясь минутой, он прислушался к темноте. Вода. Камень. Металл, старый, но покрытый толстым слоем ржавчины. Звуки тонут, значит, пространство огромно. И стена, которой Кейрен придерживался кончиками пальцев, исчезает.
Зал?
Похоже на то.
И охоту пора завершать.
Он подходил осторожно, стараясь не тревожить воду. И получалось, если девушка, чей запах стал сильным, ярким, оставалась на месте. Она вертела головой — Кейрен не столько видел, сколько ощущал и ее движение, и страх, и злость, которая придавала ей сил. Его добыча была сильной.
У Кейрена почти получилось дотянуться до девушки, когда земля вздрогнула эхом далекого взрыва. И совсем рядом прозвучало:
— Проклятье!
— Стоять! — Кейрен рванулся и вцепился в руку, сжал, наверное, слишком сильно, если незнакомка зашипела от боли.
Ничего, он позже извинения принесет.
Ему удалось перехватить вторую руку и выкрутить, раскрывая ладонь.
— Отпусти! — взвыла девица, роняя нож, который ушел под воду с тихим всплеском.
Без ножа она нравилась Кейрену несоизмеримо больше. Она рвалась, пытаясь выскользнуть, била руками по груди, царапала, выворачивалась, пиналась. И материлась.
— Не стоит, леди, я вас все равно не отпущу.
— Ублюдок.
— Простите, но у вас нет оснований сомневаться в законности моего происхождения.
Она была забавна в своем гневе.
— Тварь, — женщина вновь пнула ногу, и пинок получился болезненным.
— Пожалуйста, прекратите сопротивление. Мне весьма не хотелось бы причинить вам боль, — Кейрен прижал незнакомку к себе и, наклонившись, вдохнул запах ее волос. Влажные. Жесткие. С терпким ароматом сандала… или нет, не сандал, но каленое железо… или что-то другое, но тоже приятное.
Поймал.
Совсем поймал.
— Ты… — она и не думала успокаиваться.
Попыталась отстраниться.
— Что ты творишь?
Ничего. Наверное. Он и сам не совсем понимает, точнее та его часть, которая разумна, точно знала, что Кейрен должен был сделать. Связать этой красавице руки, вывести на поверхность и допросить.
— Я тебя поймал, — Кейрен потрогал губами жесткую прядку.
— Ненормальный.
Она хотела добавить еще что-то, но замерла, странно выгнувшись.
— Слышишь?
Рванулась.
— Отпусти!
Слышать что?
Гудение. Шелест, который нарастает с каждой секундой, пока не превращается в грохот, а грохот, отраженный от стен, запертый в узком русле галереи, оглушает. Ощущение близкой опасности запоздало резануло по нервам.
Бежать.
Поздно. Зал вздрогнул. Покачнулся, сыпанул с потолка мелкой каменной крошкой. И в следующий миг удар в спину опрокинул Кейрена. Он перекатился, не разжимая рук, попытался встать, но не сумел. Водяной поток накрыл с головой, сбил с ног, потянул, выламывая кости. И Кейрен вынужден был отпустить свою добычу. Вода прибывала стремительно, порождая сотни водоворотов. Грязная. Смрадная. Забивалась в горло, заливала нос. Кейрен пытался задержать дыхание, но надолго у него не получалось. Он хватал воздух губами и захлебывался. Плыл, выплывал, стараясь не думать о том, что плавать так и не научился.
Держался кое-как.
Пока не заблудился в смрадном потоке. Выплыл. Выдохнул вроде бы, но вновь ушел под воду. Он барахтался, пытаясь сопротивляться, но собственный костюм из отменной шерсти, сшитый на заказ, сковывал движения. И ботинки тянули вниз.
Долго он не продержится.
А рассчитывать здесь не на кого. Все-таки Кейрен из рода Мягкого Олова отличался редкостной невезучестью.

Плавать Таннис научилась сама. Да и то дело, у реки жить и на воде не держаться? Смешно. Все ведь ходили, кто стирать, кто купаться. До самых морозов, а случалось, что и после.
Ныряли.
С пристани, со старых мостков, с разбегу, да еще, чтобы с кувырком, по-хитрому. Некоторые и на мост забирались. Таннис тоже как-то попробовала и навсегда запомнила, что собственный страх, от которого оцепенели колени, что смелость — все ж шагнула к серой далекой воде, что ощущение полета, закончившегося столкновением. Вода была твердой, пусть бы и раздалась, принимая Таннис. Воздух выбило из легких. И тугая боль прошлась по мышцам рук, сковала спину, словно бы вода взяла Таннис в кулак и теперь думала, не раздавить ли…
Отпустила.
И Таннис потерялась, ненадолго, но этого хватило, чтобы испугаться по-настоящему. Показалось, что она никогда не доберется до поверхности. И страх подстегнул. В тот раз Таннис колотила ногами и руками, не думая ни о чем, кроме воздуха. Когда же прорвалась тонкая водяная пленка, и Таннис сделала вдох, она рассмеялась от счастья: живая!
А вечером мамаша, которой о забавах донесли, взялась за ремень и гоняла Таннис по квартирке, пока рука не устала, за глупость, значит.
И за то, что снова с Войтехом ходила.
Но как бы там ни было, а плавать Таннис умела.
Водяной поток сбил ее, закружил, поволок по полу. Ее ударило о стену, протянуло вдоль, выбивая из стиснутых губ пузырьки воздуха. Держаться.
Расслабиться, позволяя воде подтолкнуть себя. Проскользнуть под рукавом водоворота, оттолкнуться ботинками, такими неудобными, тяжелыми, и вверх. Выше. Сильней. Не поддаваться страху.
Не паниковать.
И не думать о том, что зал может затопить до самого потолка.
…не такой он и высокий.
— Голова тяжелая, ко дну тянет, — шутил когда-то Войтех, который как никто другой умел с водою ладить. Он забирался и старый мост, и на вершину древнего, полуразвалившегося дома, и к новой пристани ходил, где над водой высоко поднимались журавлиные шеи кранов.
— Не надо думать о том, что делаешь.
Он шагал в пропасть легко и летел, раскинув руки, пусть бы и полет длился недолго. В воду же Войтех входил без всплеска, без звука.
— Твое тело само знает, как надо. Позволь ему…
Таннис пыталась научиться, но не успела…
…тело Войтеха однажды подвело хозяина, пусть и не по своей вине. А может и права мамаша была, говоря, что такие, как Войтех, своей смертью не умирают.
Умирать Таннис не хотелось.
Легкие горели. И Таннис сдерживала ругательства, заставляя себя двигаться без лишней суеты. Выше. Еще раз. И вот водяная пленка рвется беззвучно, выпуская ее, а теплый, застоявшийся воздух подземелья наполняет легкие. Дышится легко. И под пальцы попадается решетка, за которую можно уцепиться. Силы надо беречь: как знать, насколько она здесь застряла.
Вода уйдет на нижние ярусы, но пока… Таннис вцепилась в решетку обеими руками. Ботинки тянули ко дну, и, пожалуй, она могла бы снять их, но… остаться без ботинок? И без денег?
Ну уж нет, потерпится. Она висела на решетке, прислушиваясь к окружающей ее темноте, в которой прятался тот, кто догнал Таннис. Что с ним стало?
Выплыл?
Утонул?
И хрен бы с ним…
— Эй, — ее голос, и без того лишенный всякой мелодичности, после купания и бега вовсе стал хриплым. — Ты где там?
Тишина. Всплеск воды.
Точно утонул.
Или тонет.
— Сюда греби. Тут решетка…
Нет, он, конечно, полицейский и ее не пожалеет. И вообще к ним у Таннис отдельный счет, но… вот чтобы просто бросить… это ж не убийство… он сам…
Потом вода схлынет, и Таннис уйдет без помех…
— Эй… как там тебя…
Молчит?
Барахтается ведь рядом, теперь Таннис слышит, и чувствует по воде, которая начала облегать, а значит и вправду скоро схлынет. Но этот до отлива не дотянет. И Таннис, обложив его по благородной мамаше, на сей раз вслух — как-то сразу и полегчало — оттолкнулась от решетки.
— Не дергайся! — сказала она, схватив ищейку за шиворот. — Я тебе помочь хочу.
— Поймала, — отплевываясь, едва не захлебываясь пробормотал тип.
Вот придурок.
А главное, что тяжеленный, и руками по воде шлепает, барахтается, только брызги и подымает. Бестолочь несчастная… плавать, небось, совсем не умеет. И Таннис, выругавшись, дотянула-таки до решетки.
— Знаете, — он сообразил за прутья ухватиться. — С вашей стороны было весьма благородно оказать мне помощь. Признаться, не рассчитывал.
Таннис отодвинулась на несколько прутьев. Он тотчас последовал за ней.
Вытащила на свою голову.
— Слушай, — Таннис кое-как высвободилась из куртки, правда, сначала вытащила из кармана кое-что нужное, раз уж по милости этого недоумка она без шила осталась. — Давай договоримся?
— О чем, леди?
— Вода уйдет, — выпутаться из свитера было куда сложнее, но у Таннис получилось. Правда, выбрасывать не стала, закрутила на прут. Глядишь, повезет после отлива голой не остаться. — И мы разбежимся. Я пойду своей дорогой, а ты — своей. Сделаем вид, что друг с другом не знакомы.
Вода была не холодной — ледяной.
А главное, пока держалась.
— Леди, если вы подвинетесь чуть ближе, нам обоим станет немного теплее.
Вежливый какой. Охренеть просто.
— Знаете, я от всего сердца ненавижу холод, — продолжил тип разлюбезным тоном. — У меня сосуды слабые.
Надо же, он ко всему еще и нежное создание. Сосуды слабые…
Но в словах его имелся резон, да и то, что Таннис задумала, не выйдет, если не подобраться вплотную. Перебирая прутья, она подплыла настолько близко, что задела его локтем. И тип развернулся, сгреб Таннис в охапку и прижал к себе.
Он и вправду дрожал да так, что зубы клацали.
— Так что? — Таннис и сама тряслась, не то от холода, не то от страха. Не догадается ли? — Договорились?
— Конечно, — как-то легко согласился тип.
Врал.
Вот почему все вокруг Таннис за дуру держат? Она вздохнула. Лучше бы ему было правду сказать… а еще лучше — согласиться на ее предложение. В конце концов, он ей жизнью обязан.
Только ж для полицейской ищейки такие долги — западло…
— Леди, я обещаю, что позабочусь о вас.
Таннис и сама о себе прекрасно позаботится, без посторонней помощи.
Только пусть вода уйдет.
— Кейрен, — сказал тип, зарываясь носом в мокрые волосы Таннис. Она хотела оттолкнуть, но передумала — дыхание его было теплым, а тепла ей определенно не хватало.
Кейрен, значит.
Красиво.
И наверняка ждет, что и Таннис представится. Хотя… почему бы и нет?
— Таннис.
А вода отползала. Медленно.
— Взрывом, наверное, повредило шлюзы, — сказал Кейрен, перехватывая ее под грудью. Второй рукой он держался за решетку. — Но ведь бомба предназначалась не для этого, верно?
Что он хочет? Чистосердечного признания?
Не дождется.
— Я заметил тебя. На склад заглянул. Интересно стало, что там. Иногда в таких местах находишь крайне неожиданные вещи. А тут ты…
Ага. Нашлась.
Неожиданно. Крайне.
Проклятье! Как можно было его не заметить? Такого длинного наглого и в белом костюме.
— Мне стало интересно, почему посыльный посылку утопил. Я вообще любопытный, — Кейрен дрожал, и чем дальше, тем сильней. — И еще невезучий.
Тогда их таких двое. Таннис и за собой особого везения не заметила.
Уровень воды медленно опускался. Еще немного, и ноги коснуться пола… и тогда Таннис утратит единственное свое преимущество.
— Невезучий, значит? — спросила она, пошевелив пальцами. Кастет был старым и немного неудобным, но какой уж есть. Главное вовсе череп не проломить.
— Есть такое…
Это точно, невезучий…
Зато голова крепкая. Бить пришлось дважды. И Таннис подхватила обмякшее тело, не позволяя ему съехать в воду.
— Прости, но…
В бездну реверансы. Дальше-то что делать?
Уйти? И бросить его здесь? А он найдет обратную дорогу? Вряд ли… еще на подземников наткнется, а эти церемонится не станут. Им что беглец, что ищейка — все еда. Нехорошо получится. Да и оставь его, то где уверенность, что он вновь не двинется по следу Таннис? У него же как-то получалось… и значит…
До чего все сложно!
Вода схлынула, убравшись в лабиринт нижних галерей. Сняв с прутьев влажный ком свитера, Таннис кое-как отжала его, с тоской подумала, что деньги в ботинках наверняка промокли… и вода-то была речная, со стоками смешанная… отстирывать придется, а потом сушить.
Хреново.
Ничего, в убежище она разберется и с деньгами, и с Кейреном… благо, есть куда запереть. И повязав свитер вокруг пояса, Таннис вздохнула.
— А уж я какая невезучая, — буркнула она, приподымая Кейрена. Тяжелый… хотя не тяжелее мешка с шерстью. Перекинув Кейрена через плечо, она решительным шагом направилась к тайнику.
Злость подгоняла. И даже крысы, попадавшиеся на пути, взбудораженные взрывом и наводнением, чуяли настроение Таннис и спешили убраться с дороги. Она слышала шелест лап, писк, суету под ногами.
Плохо, что свечу взять не вышло, и хорошо, что дорогу Таннис наизусть помнит.
…а в тайнике есть и лампа, и масло, и много полезных вещей. Не зря, выходит, Таннис столько лет за убежищем присматривала, словно чуяла, что пригодится.
Пригодилось.
Войтех был бы доволен. Правда, от ноши посоветовал бы избавиться.
Ножом по горлу и в канаву… черта с два бы его нашли под землею…
Нет уж…
Пять ступенек. И шаг влево. Переступить через трещину. Вновь ступеньки… лестница узкая, как развернуться в пролетах, особенно если с ношей. И наконец гулкое пространство подземного зала.
— Прибыли, — с облегчением сказала она, сбрасывая Кейрена. Тот, к счастью, все еще был без сознания. Нащупав углубление в стене — пальцы коснулись мягкого крысиного бока, но Таннис рявкнула:
— Прочь!
И крыса убралась, признавая за Таннис право на эту территорию.
В углублении — некогда Войтех сам вытаскивал кирпичи, расширяя нишу — лежала лампа, заправленная маслом, запасная одежда, металлическая коробка со спичками и честно заработанными деньгами. А еще краюха черствого хлеба и фляга с дешевым ромом, который пришелся как нельзя кстати.
Благо, спички не успели отсыреть, и лампа зажглась сразу. Для притерпевшихся к темноте глаз желтый ее огонек был слишком резким, и Таннис зажмурилась, досчитала до десяти и вновь открыла глаза.
Так лучше.
В убежище со времени последнего ее визита ничего не изменилось. И вода сюда не добралась, что вовсе замечательно.
— Будем жить, — сказала Таннис крысе, которая, забравшись на узкий каменный парапет, следила за происходящим. — Ну или хотя бы попробуем.
У Таннис не было привычки разговаривать с собой, но уж больно неуютным было это место, некогда являвшееся частью Клеркенуэльского арестного дома, но давно уже заброшенное, позабытое, как забыто было все, что скрыто в подземельях города.
Оно дремало в полусне-полужизни, едва ли вспоминая о тех, кому случалось бывать здесь.
Бурый кирпич стен. Темные прожилки строительного раствора. Пятна плесени. Крюки, на которых некогда крепились факелы, и черные следы копоти, намертво въевшейся в камень. Цепи, свисавшие со сводчатого потолка. Клещи, штыри, иглы, покрытые толстым слоем ржавчины. Полуистлевшая плеть, свернувшаяся змеей.
Клетки.
И древний массивный стул, намертво прикрученный к полу. Древесина побурела, да и сам камень под стулом изменил цвет. Крысы не тронули ни дерево, ни цепи, которые свисали с подлокотников и ножек. Таннис старалась не думать о том, кого и когда на этот стул усаживали.
И о том, что Войтеху нравилось храбриться, устраиваясь в этом самом кресле.
…она и сейчас ощущала на себе насмешливый его взгляд.
Он бы не стал с ищейкой церемониться.
— Уж извини, — она присела рядом с Кейреном и, прижав пальцы к шее убедилась: жив. Все-таки жуть до чего не хотелось становиться убийцей. — Но я тебя потом отпущу. Попозже.
А хорошенький какой… Сухощавый, тонкий, что девица… обходительный…
Таннис подвинула лампу к его лицу.
Нет, не девица, вон какой подбородок массивный. И с ямочкой. Скулы острые. А нос с горбинкой, которую Таннис, не удержавшись, потрогала. Родинки на щеке… такие странные родинки… выпуклые, круглые, аккуратные… бархатистые на ощупь.
— Вот задница, — Таннис отдернула руку.
Он не везучий? Да это ей не повезло связаться с псом! Да какого лешего…
Нет, она никогда еще не видела их так близко. На заводе случалось появляться полукровкам, но этот… а как на человека-то похож, сволочь.
То-то так легко согласился разойтись. Он бы тихонько выждал и по следу… если правда, конечно, что про них говорят…
Таннис задумалась. Говорили много и всякого, но она подозревала, что большая часть историй — обыкновенные байки.
И что теперь делать?
Сбежать?
А куда? Домой? И его за собой привести?
Не домой? Так ведь все равно след останется… надо из города уходить. Мир большой, всем места хватит. Вот когда она готова будет, тогда и выпустит. А пока…
Таннис огляделась и, остановив взгляд на клетке с самыми толстыми прутьями — ее всегда занимал вопрос, зачем они нужны, такие, каждый с ее руку толщиной, — хмыкнула. Ничего, пусть посидит денек-другой. С него не убудет.
Взяв тело за подмышки, Таннис потащила его к клетке. В ней и лежак имелся, к стене прикрученный. Таннис и одежду псу оставит, для начала свою, а там и по старым запасам пошарится, небось, не все истлели. И одеяло ватнее кинет, пусть старенькое, чутка попорченное крысами, но еще теплое. И вообще, он сам виноват, нечего было за нею гоняться… тоже, леди нашел… оставался бы со своими ледями, тогда и ей мороки неприбавилось ли.
В клетке Таннис не без труда взвалила тело — все-таки крепко она его ударила — на лежак. Отошла. Подумала и вернулась. В мокрой одежде еще околеет. Благородный, небось и здоровье хрупкое.
Раздевала быстро, злясь и на себя, и на него.
А костюмчик ничего, если очистить. Папаша Шутгар по старой памяти примет… и ботиночки почти новые… бумажник… деньги — это хорошо. А вот брегет приметный будет, но папаше не впервой с горячим товаром дело иметь, сумеет найти покупателя. Перстень Таннис снимать не стала. А бляху королевского следователя — вот же угораздило ее связаться! — бросила на лавку. На нее же положила старый свой свитер и штаны. Конечно, коротковаты будут, но ничего страшного, не перед крысами же ему здесь красоваться, в самом-то деле.
Укрыв Кейрена одеялом, Таннис погладила его по встрепанным волосам и пробормотала:
— Ничего. Как-нибудь… разберемся.
Клетку она закрыла и, обмотав цепью, толстенной и с виду все еще надежной, несмотря на покрывающую звенья ржавчину, Таннис не без труда повернула ключ в огромном замке.
Надо будет масла принести, смазать. И Войтеху спасибо сказать, пусть бы он не о Таннис, но о товаре заботился.
…вот только не услышит.
— Я тебя выпущу, — пробормотала она, стягивая ботинки. Тепло, порожденное ромом, уходило, и Таннис вновь начало потрясывать от холода. — Честное слово, но немного попозже.
Сначала она высушит деньги, благо, от воды ассигнации не сильно пострадали, попрощается с мамашой, объяснив ей, что надо бы сменить место жительства, и изучит расписание дилижансов.
Конечно, жаль покидать знакомые места, но… этот ведь не отстанет.
Кейрен, не приходя в сознание, свернулся клубком. Мерзнет, бедный… он же говорил, что сосуды слабые. И Таннис мысленно пообещала ему раскопать еще одно одеяло. Или даже два, если не истлели.
Благородный все-таки.
Нежный.

Глава 9

Дите стало лучше.
Она сидела в кресле и перелистывала страницы журнала, делая вид, что всецело увлечена если не чтением, то разглядыванием картинок. Но Брокк чувствовал на себе ее взгляд, и взгляд этот мешал думать.
— Что? — спросил он.
— Ничего, — Дита улыбнулась. — Думаю, поздравить тебя со свадьбой или сочувствие выразить?
О его свадьбе «Светская хроника», стремясь исправить «досадную ошибку», писала в самых восторженных тонах. И Дита, читая статью, с трудом сдерживала смех, а у Брокка не получалось сердиться на нее. Напротив, если этот фарс развеселил ее, то в нем имелся хоть какой-то смысл.
— Расскажи о ней, — попросила Дита, закрывая журнал.
Ее уже давно не интересовали модные наряды, фасоны шляп и узор кружева, принятый в этом сезоне, равно как сплетни и дамские советы… реклама… весь тот мусор, которым полны были подобного рода издания.
— И не хмурься, я все равно не поверю, что ты злишься.
— Слишком хорошо меня изучила? — Брокк отложил записную книжку. Рассказать о жене?
Кэри, последняя искра угасающей жилы. Лунное дитя с белыми волосами и глазами цвета янтаря. С округлым по-детски припухлым личиком и привычкой смотреть сквозь ресницы, тоже светлые, словно пеплом припорошенные. Какая она?
Настороженная. Уже не испуганная, скорее опасающаяся.
Чего?
Брокк не знал.
Она ступала бесшумно, а прежде чем выглянуть в коридор или войти в комнату, замирала на несколько секунд. Прислушивалась? Прятала в юбках вздрагивающие руки? И сторонилась зеркал.
Его жена носила серые платья, закрытые и скучные.
Смотрела в пол.
И не заговаривала, если к ней не обращались.
Ее страхи все еще жили, но Брокк сторонился и их, и ее самой, не желая нарушать хрупкое равновесие старого дома.
Об этом говорить нельзя, но Дита ждет.
— Она… пожалуй, она ребенок. Постарше Летти будет, но все равно ребенок. И выглядит ребенком.
— Тебя это раздражает?
— Нет.
— Тогда в чем дело? — Дита приподняла бровь и тут же болезненно скривилась. — Если ты скажешь, что все в порядке, я тебе не поверю.
Вновь она угадала. Нет, не в порядке.
Эйо с мужем ушла на Перевал, а во вновь осиротевшем доме поселилась девочка с желтыми глазами, не способная заполнить его пустоту. Она редко выглядывает из комнаты и старается держать дистанцию, что даже хорошо, потому что сближаться с нею — глупость неимоверная.
Брокк вежлив.
Она — предупредительна и послушна.
Наверное, Кэри можно было бы отослать, но…
— Сложно все, — Брокк коснулся витражного стекла. Лампа, купленная в антикварной лавке, нравилась Дите своей безыскусной красотой: молочно-белый фон и синие, красные, зеленые рыбины. Их силуэты были схематичны, словно нарисованы ребенком, а стеклянный шар прорезала трещина. Лампу пора было бы выбросить, но Дита возражала. — Сложно… она из Высших.
— И что?
— Ничего.
— Ты ей не нравишься?
— Нет, но… не знаю. Я не разговаривал с ней.
Случайные встречи. Совместные завтраки, которые проходят в настороженном молчании. И взгляд Кэри, устремленный если не на скатерть, то на его руки.
Знает?
Определенно. И если пока это знание не пугает ее, не вызывает отвращения, то скоро все изменится.
— Попробуй поговорить, — кресло Диты покачивается, скрипит. — Как знать, вдруг понравится?
— Смеешься?
— Ничуть, — она замялась и, сняв перчатку, вытянула руку. Дита разглядывала ее с удивлением. Сухая ладонь, и тонкая пергаментная кожа, на которой проступили темные пятна. Ногти напротив, сделались белы, хрупки. — Ты…
Она подбирала слова аккуратно, хотя Брокк понимал, что именно сейчас услышит.
— Дело в том, что она из Высших, верно? И ты… опасаешься, что та старая история повторится?
— Она и повторится. Если я позволю.
— И ты думаешь, что делая вид, будто тебе все равно, ты что-то изменишь?
— Я…
— Брокк, — прежде Дита не решалась перебивать его. — Наверное, я не имею права указывать тебе, в конце концов, я ничего не понимаю в ваших отношениях, но… мне кажется, ты обвиняешь свою жену в чужих грехах. И если она и вправду ребенок…
— Дети вырастают.
— Именно. Ты уже видишь в ней врага, и сделаешь ее врагом. Но… попробуй иначе.
Брокк, повторяя ее жест, стянул перчатку. Тень его металлических пальцев скользнула по лампе, распугивая стеклянных рыб.
— Боги, ты переоцениваешь свое…
— Уродство.
— Я этого не говорила!
— Верно, — Брокк сжал кулак. — Ты добра. И ты человек.
— Это что-то меняет?
— Все.
Дита молчала, ожидая продолжения. А Брокк подбирал слова, чтобы объяснить то, что для него было очевидно.
— Я не способен защитить, — металл сохранял тепло и подобие жизни, но оставался лишь металлом.
— Кого?
— Себя. Жену. Род. Я калека. Несомненно, полезный короне, но… это ничего не меняет. Я слаб, Дита. Лично я слаб. И как только в роду появится хоть кто-то, способный встать на мое место…
— Ты его уступишь без боя. Но при чем здесь твоя жена?
Она человек, а у людей все иначе.
— Сейчас она смотрит на меня… настороженно.
И внимательно, подмечая любой жест.
Оценивает? Ждет, когда он оступится, совершит ошибку?
Брокк не знал. Но его компания вряд ли была ей по душе. Исполнив обязательный ритуал совместного завтрака, Кэри с явным облегчением пряталась в своей комнате.
Она следила за Брокком, но издали, словно стесняясь этого своего интереса или же, напротив, опасаясь его гнева, пусть бы он никогда не давал ей повода думать, что способен обидеть.
Она была тиха.
Незаметна.
Девочка-призрак, о присутствии которого говорит лишь запах, тонкий аромат гортензий, что остается на коврах и вплетается в многовековую тишину библиотеки, цепляется за корешки старых книг, чей сон не тревожили годами. Этот запах лозой обвивает дверные ручки, распускается узорами на столовом серебре, на скатертях и вазах…
— Она вырастет.
Его жена красива, пусть бы и сама не понимает этой красоты, скрывая ее за простыми серыми платьями, которые слишком унылы, чтобы их и вправду выбирала Кэри.
— И поймет, как следует ко мне относиться.
— Как?
Вопрос Диты заставляет болезненно кривиться.
— Со снисхождением. Жалостью.
И не более того.
— Рано или поздно, но рядом с ней появится кто-то, кто… более ей соответствует.
Брокк видел, как это бывает.
Знакомство.
И несколько случайных встреч.
Букет цветов и скромная визитка. Ничего не значащие фразы.
Совместная прогулка в парке…
— И мне останется отойти в сторону и сделать вид, что я ослеп, оглох и слишком занят, чтобы заметить, как… самолюбие пострадает, но и только. В конце концов, я привык.
Дита слушала внимательно, упершись сухими пальцами в подбородок.
— Король не станет вмешиваться в семейные дела. А я… бросить вызов? Смешно, — железные пальцы разжались со скрипом. — Его примут. Нет, вряд ли меня убьют, мой соперник…
— Которого еще нет…
— …не станет искать себе лишних неприятностей. Но жизнь, оставленная вот так, — это дополнительное унижение.
— Дело не в этой девочке, хотя ты уже обвиняешь ее в предательстве, которого она не совершала, — Дита прервала молчание, теперь она смотрела не на Брокка, но на разноцветных рыбок, вплавленных в молочно-белое стекло. — Дело в тебе.
Дита раскрыла журнал и пальцы ее на фоне белых страниц казались более желтыми, нежели обычно.
— Помнишь, что ты сам мне сказал, когда я узнала о болезни? Шансов нет, но это не повод, чтобы сдаваться. А ты, Брокк, сдался. Заранее признал поражение и теперь ищешь в нем виноватых. Прости, если обидела.
В ее словах была своя правда.
— Дай ей шанс. И себе тоже, Брокк. Нельзя вечно прятаться по углам.
Возможно, но…
— Страшно поверить?
— Скорее, поверив, страшно ошибиться, — Брокк надел перчатку, под тонкой кожей скрывая металлическую руку.
Дита не ответила — заснула, и сон ее, как и во все предыдущие дни, был глубок.
Ей стало легче.
Хотя бы ненадолго, но порой и минуты значат многое. Брокк убрал с журнала ее руку, вялую, с сухой мягкой кожей, которая, казалось, при неосторожном прикосновении лопнет, расползется. Он коснулся волос, лица… сколько ей осталось?
Месяц?
Два?
А вновь пустота и одиночество, тщательно оберегаемое от посторонних.
Пролистав журнал — в этом сезоне дамам настоятельно рекомендовали носить синее и лисий мех — Брокк бросил его на стол. Вернувшись в кресло, к светильнику и рыбам, он вытянул ноги и закрыл глаза.
Жена? Он с ней поговорит… когда-нибудь, когда будет свободен от дел. Или хотя бы одного, нынешнего.
Четыре имени.
Четыре человека. И каждому из четверки Брокк верил, как себе самому. Вновь и вновь он перебирал их, словно костяшки домино, силясь разглядеть за нанесенным рисунком еще один, скрытый смысл.
Инголфр из рода Высокой Меди.
Бастард, и об этом обстоятельстве он не позволяет забыть ни себе, ни окружающим. Он молчалив и заносчив, как может быть заносчив тот, в ком есть кровь Высших. Самолюбив. Обидчив.
Но умен, а что хуже всего — умел.
Мог ли он?
Светловолосый, светлоглазый, имеющий отвратительную привычку тщательно подбирать слова, и так, что в каждой произнесенной им фразе чудился иной, скрытый смысл. В дурном настроении он язвил, высмеивая всех и вся, но… предать?
…тридцать семь лет.
И карьера, которая достигла потолка, если только…
Брокк дернул себя за прядь, призывая успокоиться, но дурные, темные мысли не отступали. Быть может, дело вовсе не в справедливости, как таковой? Не в возмездии? Смешно думать, что тот, кто принимал участие в создании огненных шаров, ныне преисполнился праведного гнева и загорелся идеей мести. Все проще.
Место.
Кто его займет, если Брокка вдруг не станет.
Инголфр? Пожалуй. Его поддержит род, которому подобный статус будет выгоден. Инголфр не молод, но и не стар. Умен. Опытен.
Лишен фантазии. Он хороший исполнитель, но не более, пусть бы самолюбие помешает ему признать сей факт.
Риг и Ригер. Братья из Темной ртути. Близнецы, столь разительно непохожие друг на друга. Риг высокий, молчаливый и задумчивый. Он нетороплив и даже скуп, что на слова, что на мысли, которые порой занимают его так, что Риг теряет тему беседы. Он талантлив, безусловно, но нерешителен во всем, что касается собственных идей. И каждую новую мусолит долго, облепляя собственными пустыми сомнениями, пока не превращает в нечто нежизнеспособное.
Ригер же за каждую идею цепляется, спорит до хрипоты, до пены, отстаивая ее право на жизнь. И берется воплощать тут же, на месте. А когда не получается — с первого же раза не получается никогда — он впадает в тоску, правда, недолгую. Все его эмоции быстры. Ригер, темноволосый, всклоченный и привычно-неряшливый, бурлит, легко впадая в гнев, остывая, тут же проникаясь раскаянием по поводу собственной несдержанности. Он многословен и в чем-то бестолков, но…
…в работе с огнем Ригер становится иным, холодным, собранным.
Чуждым.
Могли бы?
Риг? Однажды справился со сворой пустых страхов и довел идею до воплощения? Но чего ради… справедливости? Корысти?
Брокк перевернул монету.
Выгода?
Риг не так богат, но все знаю, что давно и безнадежно влюблен. В кого? Тайна, которую Риг хранит столь же рьяно, сколь государственные секреты. Но ясно, что девица эта — не для него… или же шанс есть, если Риг сумеет воспользоваться?
Ригер азартен не в меру. И время от времени проигрывается. В такие дни он появляется в лаборатории поздно, непривычно раздраженным. От него несет перегаром и дешевыми духами — проигрыши Ригер предпочитает отмечать в борделях средней руки…
Проигрался? И кто-то, скупив долговые векселя, вынудил Ригера сотрудничать?
Версия ничем не хуже остальных.
Олаф из сурьмяных. Зеленоглазый насмешник, который воспринимает работу, как игру. Он молод и талантлив, и прекрасно о том осведомлен. Честолюбив? Пожалуй, что нет. И правила ему в тягость. Он нарушает их, но… границы Олаф чувствует, что с людьми, что с правилами.
Мог бы?
Этот, пожалуй, не ради места, но из азарта, желания доказать собственную силу…
Проклятье!
Брокк поднялся в раздражении и монета, выскользнув из пальцев, упала, покатилась меж досок паркета.
Деньги. Честолюбие. Любовь… и азарт.

Кэри, встав перед зеркалом — а зеркало в ее новой комнате было огромным — рассматривала себя. Занятие это не сказать, чтобы было таким уж увлекательным, но… что с ней не так?
Лицо. Длинное такое. Худое. И подбородок узкий. Некрасивый? Кэри не знала. Ямочка вот имеется. Кэри закрывала ее пальцем и вновь открывала. Обыкновенный, если разобраться, подбородок. И губы тоже, разве что чересчур пухлые. Кэри растягивала их в улыбке, сжимала, выпячивала, поворачиваясь то левым, то правым боком к своему отражению. Но ведь не настолько они большие, чтобы вызывать отвращение. Щеки… их в дамском журнале советовали щипать, чтобы вызвать естественный румянец. И Кэри старательно советам следовала, вот только появлялся не румянец, но красные пятна вроде сыпи.
Жуть.
Нос… нос у нее курносый. Может, в этом дело? В курносости нет и тени благородства… а глаза и вовсе желтые. Брови опять же над переносицей срослись, и пусть бы даже это почти незаметно, но Кэри-то знает! Она трогала ниточку белых волос, искоса поглядывая на щипчики и набираясь решимости.
Быть может, без этой ниточки она станет чуть более… привлекательной?
Или бессмысленно и пытаться?
Потянув за белую прядку, Кэри вздохнула. Волосы у нее жесткие, непослушные. Горничная вчера два часа вымачивала их в особом патентованном растворе, который обещал исключительный блеск и устойчивость прически, а потом еще час накручивала на специальные косточки, на которых пришлось спать. После такого сна началась мигрень, наволочка пропиталась раствором и приклеилась к голове, косточки пришлось отдирать, но стоило провести щеткой по локонам, чтобы придать, как написано было в инструкции, вид естественный, как локоны исчезли.
Она вытянула шею, и отражение поспешило показать, насколько эта шея тоща и некрасива. Ключицы торчат. И плечи острые. Да и вся Кэри, целиком, какая-то угловатая, нелепая, со слишком длинными ногами и руками.
Выродок, одним словом.
Вздохнув, Кэри показала отражению язык и от зеркала отвернулась.
Шла вторая неделя ее замужества, и Кэри была вынуждена признаться самой себе, что она, наверное, все-таки ужас до чего некрасива. Иначе почему первый жених от нее сбежал, а нынешний, уже не жених, но супруг, всячески сторонится?
Еще тогда, в день нелепой ее свадьбы, он одарил Кэри взглядом, в котором смешались раздражение и насмешка. И эта его вежливая холодность…
— Леди, будьте так любезны не мешаться под ногами, — передразнила его Кэри, потянувшись к платью, серому и скучному, как и прочие, перебравшиеся в этот дом из дворца. — И вообще сделайте вид, что вас не существует!
Зануда.
И педант.
Ни разу к завтраку не опоздал. А уж выглядит… костюм на нем, надо признать, хорошо сидит. Галстук всегда завязан идеально. Рубашки белы… тоска.
— Доброе утро, леди, — Кэри застегивала пуговки на лифе. Пуговок было ровным счетом шестьдесят четыре, крохотных, обтянутых серым скользким шелком. И каждая не спешила попасть в петлю. — Погода сегодня отвратительная. Неправда ли? Ах, неправда… солнце…
Солнце и вправду выглянуло, робкое, блеклое, оно пробралось в старый изрядно запущенный сад, и вычертило белые дорожки на стеклах. Свет разлился по подоконнику, коснулся обоев, некогда нарядных, но ныне несколько выцветших в какой-то сероватый оттенок, словно бы запылившихся.
Комнаты, отведенные Кэри, были велики и… унылы.
Старая мебель со скрипучим креслом. Широкие его полозья успели оставить след на паркете, и сам он с возрастом побурел, пошел пятнами, а у окна и вовсе поднялся. Паркет натирали мастикой, и он лоснился, но сохранял стойкий аромат старого отсыревшего дерева.
Этот запах роднил его с мебелью, вычурной и массивной, чья гобеленовая обивка приобрела неприятный сальный блеск, а золотые нити потускнели. Пожалуй, дом, в котором Кэри выпало жить, был едва ли не старше прежнего, и столь же брюзглив, недоволен. Он чувствовал хозяйку и спешил ей жаловаться, но…
Что ей делать с этими жалобами?
Расправив складки на юбке, Кэри вернулась к зеркалу.
Гризетка, ничего другого и не скажешь. И может, конечно, оно и к лучшему, но… кто бы знал, до чего ей скучно замужем!
Часы, массивные, словно шкаф, пробили девять. И Кэри, мазнув пальцами по лакированному их коробу — жуть до чего хотелось внутрь заглянуть, потрогать посеребренные шишечки-грузики и кружевные изящные стрелки — покинула комнату. В доме царила привычная уже тишина.
— Леди, — камердинер ее супруга, такой же подтянутый и подчеркнуто-равнодушный, словно ухудшенная копия хозяина, ждал у дверей в столовую. — Райгрэ просил передать вам свои извинения. К его величайшему огорчению дела требуют его настоятельного присутствия вне стен дома…
Кэри вздохнула.
— Он вернется к ужину.
Великолепно. Вернется и по сложившемуся обычаю запрется в мастерской.
А ей что прикажете делать?
Завтракать в одиночестве было тоскливо. И неуютно. Столовая казалась более огромной, чем обычно. Пустой. Необжитой. И еда теряла вкус.
— Терпение, — повторила Кэри, разглядывая собственное отражение в чашке с чаем. — И еще раз терпение. Помни, что терпение — это главная добродетель женщины.
Но Кэри чувствовала, что запасы добродетели в ней подходят к концу. И если она не найдет себе занятие, то…
Она оторвала взгляд от чашки и огляделась.
Вечером, значит, вернется?
И если так, то… весь этот огромный пустой дом до самого вечера в полном распоряжении Кэри.
Не то, чтобы она не успела его осмотреть. Супруг был столь любезен, что устроил небольшую экскурсию, настоятельно порекомендовав не приближаться к мастерской и его личным покоям. Кэри и не собирается. Нужны ей покои… она подозревает, что в доме и без того множество интересных мест.
…библиотека.
Массивные шкафы, украшенные резьбой, поднимались к самому потолку. В деревянные листья невиданного растения въелась пыль. И само дерево стало липким, неприятным в прикосновении. Портьеры запирали солнечный свет, и книги прочно сжились с царившим здесь полумраком. Кэри трогала твердые корешки, обещая вернуться.
…глупая, — Сверр вскарабкался по лестнице, и Кэри, вцепившись в нее, навалилась всем весом. Веса было немного, и лестница угрожающе раскачивалась. А Кэри старалась не думать о том, что будет, если Сверр свалится. Или если их застанут здесь.
Кэри запрещено появляться в библиотеке.
Сверр же повис на самом верху, уцепившись рукой за полку, которая казалась жуть до чего неустойчивой.
— Глупая, — повторил он, — самые интересные книги наверху прячут.
Он вытаскивал одну за другой, раскрывал, перелистывал страницы, немало не заботясь о том, что руки грязные, и возвращал на место.
— Почему?
— Чтобы мы не добрались.
Сверр нашел то, что хотел, и сунув тонкую книжку за пазуху, спустился.
— Идем, — он схватил Кэри за руку.
— Но…
Вдруг их поймают? Или обнаружат пропажу? Если книга интересная, то… стало быть нужна?
— Идем, не здесь такое разглядывать…
…и не в музыкальной комнате.
Все музыкальные комнаты похожи друг на друга.
Ковер. Клавесин. Стулья. Мебель белая, легкая и камин облицован мрамором. Тишину нарушает тиканье старых часов. В этом доме часов превеликое множество, словно ее супруг пытается договориться со временем. И нынешние похожи на те, что остались в комнате Кэри. Темный их корпус массивен, лак потускнел и на углах пошел трещинами. На бронзовом циферблате проступила характерная прозелень, и стрелки двигались медленно. Некоторое время Кэри любовалась ими, а потом, подкравшись на цыпочках, коснулась двери, открыла и потрогала длинную цепь, которая уже почти достигла пола. И по циферблату пальцами провела.
Часы были красивы. И те, что стояли на каминной полке тоже… и другие, под стеклянным колпаком… вот только время все показывали разное.
Странно как.
…гостиная и еще одна…
…гостевые спальни, схожие друг с другом и одинаково заброшенные. В углах пряталась пыль, а под потолком разрасталось кружево паутины.
…бильярдная и старый стол, затянутый тяжелым зеленым сукном. Он явно нуждался в починке. И Кэри, остановившись перед стойкой, подняла шар из слоновой кости. Вряд ли этой комнатой пользовались часто. А вот отец почти не выходил.
Но в бильярдной детям не место.
— …а вы все-таки доложите, — этот голос заставил Кэри вздрогнуть. В первое мгновенье ей почудилось даже, что она ослышалась.
Этому голосу место во снах.
— Давайте, любезный, нечего меня так рассматривать!
Пальцы разжались, и шар из слоновой кости, меченный девяткой, выпал, покатился по полу с глухим неприятным звуком.
— Или хотите, чтобы я сам поднялся?
Нет.
Невозможно.
Если Сверр умер, то…
…Сверр умер, а остальные?
Почему Кэри решила, что и они исчезнут из ее жизни?
Она выдохнула и сжала кулачки.
Исчезнут.
Все изменилось, и… Сверра больше нет, а остальные не опасны. Надо просто набраться смелости и выставить незваного гостя из дома. Сам он не уйдет. И если явился, то встречи не избежать. И Кэри, проведя ладонями по платью — руки все равно дрожали — велела себе успокоиться.
И про осанку вспомнить.
В конце концов, она — здесь хозяйка.
Хотя бы формально.
— О, наша мышка Кэри! — гость раскрыл руки и шагнул навстречу, явно собираясь заключить Кэри в объятья. И на лице дворецкого, весьма пожилого представительного человека, мелькнула тень неудовольствия. Счел ли он, что нежданный визитер имеет право на подобное поведение?
Или Кэри позволила ему думать, что он имеет?
— Добрый день, Ригер, — сказала она, постаравшись, чтобы приветствие это звучало весьма холодно, равнодушно даже. И от объятий ускользнула с привычной легкостью.
— Ты все такая же нелюдимая. Замужество тебя ничуть не изменило.
— Что тебе нужно?
Не слишком вежливо, но Ригер не из тех, кто понимает намеки.
— Да так… проходил мимо… решил заглянуть… поздравить… Брокк дома?
— Занят. Вернется к вечеру.
— Занят? — Ригер приподнял бровь. — Интересно, чем же занят мой старый друг…
Друг?
Невероятно!
— Друг, мышка моя, друг. А ты и не знала. Фредди, будь добр, принеси выпить. Да и проводи нас куда-нибудь, где побеседовать можно.
Фредерик, поджав губы, — происходящее ему было явно не по вкусу, повернулся к гостю спиной.
— Прошу вас, — бросил он.
И Кэри почувствовала себя виноватой, хотя совершенно точно знала, что за ней нет вины!
— Мышка-малышка, не делай такое несчастное личико. Или я заподозрю тебя в том, что ты не рада старому другу, — Ригер сделал еще одну попытку приблизиться, но Кэри за последние годы очень хорошо научилась избегать ненужного внимания. — До чего же ты упряма…
Он вздохнул и рассмеялся неприятным дребезжащим смехом. И Кэри передернуло.
Друг.
Не может такого быть… ее муж, конечно, заносчивый и крайне неприятный тип, но… что у него общего с Ригером? Он появлялся в том доме, о котором Кэри хотела бы забыть, в дни большой игры, всегда веселый, преисполненный каких-то безумных надежд. Он вытаскивал пачку денег из кармана и, помахав у Кэри перед носом, говорил:
— Поцелуй на счастье, мышка?
Она отворачивалась. Ей хотелось исчезнуть вовсе, спрятаться, и маска не спасала от стыда. Благо, ответа от нее не ждали: Сверр запрещал ей разговаривать.
И она не имела ничего против.
Ригер проигрывал. Всегда. Карты его не любили, и он, с каждым проигрышем мрачнея, пил. Пьянел Ригер как-то сразу и вдруг, он с руганью швырял карты Кэри в лицо и, поднявшись на нетвердых ногах, взвизгивал:
— Раздавай нормально!
И отшатывался, схлестнувшись взглядом со Сверром.
Ригер был трусоват.
И притворно весел.
— К слову, выражаю соболезнования по поводу твоей утраты, — он оглядел гостиную и поморщился. — Бедновато…
— Что тебе надо?
Он не к Брокку пришел, это Кэри осознала четко.
— Мне… — Ригер сунул большие пальцы под жилетку. Он всегда носил жилеты каких-то невообразимых ярких цветов, и нынешний был желтым, в тонкую лиловую полоску. Жилет плотно обтягивал живот Ригера, и стальным аксельбантом висела цепочка. — Мне не так уж много… жить, Кэри, просто жить. Легко. Весело. Не особо задумываясь о будущем. Это мой братец пусть тратит отведенные ему дни на пустопорожние мечтания.
Ригер прошелся по гостиной и, остановившись у окна, тронул гардины.
— Я же существо легкое… незлобливое, заметь.
Подали чай. И Кэри, сдерживая дрожь в руках, разлила его по чашкам.
Здесь ее дом.
Формально.
И если так, то… стоит приказать, и Ригера выставят за дверь. Но она молчала.
— Я бы мог припомнить многие обиды…
Он повернулся к ней.
— Разве, — Кэри уклонилась от прикосновения. — Тебя кто-нибудь обижал в доме моего брата?
— Твоего брата… заносчивой скотиной он был, правда?
Ригер принял чашку, поднес к носу и нахмурился.
— Я тебе что, девка? Пусть принесут чего покрепче.
А ведь он снова проигрался. Где? Кэри не знала, но… она помнила этот притворно веселый взгляд, за которым проскальзывала злость. И прежде лишь присутствие Сверра мешало этой злости выплеснуться на Кэри. Но Сверра больше нет и…
— Думаю, тебе следует уйти, — она потянулась к колокольчику, и Ригер отпрянул.
— Стой.
Сверр прав. Он был трусом.
— Я понял, мышка-малышка сама показывает зубки… — осклабившись, Ригер сел в кресло. — Хочешь меня выставить? Нажаловаться супругу? Знаешь, где он сейчас?
— Где?
Нельзя было спрашивать.
— У любовницы, — Ригер все же пригубил чай и скривился. — Мерзость какая. Это я про чай. Так вот, милая. Твой разлюбезный супруг уже который год содержит одну… девицу… или не девицу?
Он засмеялся своей шутке.
— Главное, что ты его, похоже, не интересуешь. Тебе любопытно?
— Ничуть, — почти не солгала Кэри.
А Ригер не поверил. Осклабился, но с места не двинулся.
— Да, давай лучше вернемся к вопросу о том, чего же я хочу… я, конечно, объяснил, но мне показалось, что ты, мышка-малышка, не поняла.
Кэри пожала плечами. Она вот хотела, чтобы Ригер ушел. Просто взял и… а лучше, чтобы вовсе исчез. Пусть бы чудо случилось, небольшое такое…
— И поэтому я выражусь проще. Я хочу денег.
— От меня?
— Какая вдруг догадливая мышка. От тебя.
— У меня нет денег.
Ригер перевернул чашку, позволив чаю растечься по светлой гобеленовой ткани.
— Какой я неловкий… у тебя нет, а у твоего мужа есть. И ты попросишь у него.
— Нет.
— Да, Кэри, попросишь.
Разжав пальцы, Ригер позволил чашке упасть. И ногой поддел.
— Видишь ли, Кэри, твой супруг очень честолюбив… и очень, как бы это выразиться, чувствителен к скандалам. А какой разразится скандал, если окажется, что хрупкая его супруга… такая юная… такая невинная…
Он подался вперед и наступил на чашку. Фарфор захрустел под подошвой Ригера.
— Очаровательная просто девушка… проводила выходные в публичном доме?
— Я…
— Носила маску, на это ума у твоего братца хватало, — согласился Ригер, поворачивая ногу, растирая осколки в пыль. — Но ведь я-то знаю правду. И не только я. Остальные-то куда опасней. Но я готов молчать, Кэри.
— У меня нет денег.
— Попроси.
Отказать. Пусть уходит. Пусть… расскажет всем и вся о том, что Кэри… она ведь не делала ничего дурного… Сверр… он не терпел непослушания.
— Я ведь не так и много хочу…
Чтобы хватило на следующую игру. Но он снова проиграет и вернется.
— Ты хочешь признаться? — Ригер поднялся и дернул за полу жилета, ткань натянулась на круглом его животе. — Плохая мысль, Кэри. Очень плохая… думаешь, твой супруг тебя пожалеет и простит?
Он не похож на того, кто способен простить, не говоря уже о жалости.
— Он возненавидит тебя, мышка. Поэтому, будь добра, к следующей нашей встрече постарайся… подготовиться. Я ведь и вправду много не прошу. Пятьдесят фунтов, Кэри… для начала.
Надолго ли их хватит?
— Не провожай, мышка. Я дорогу знаю. Мне доводилось бывать в этом доме.
Он ушел.
А Кэри, сев на пол, собрала осколки. Фарфора было жаль. И себя тоже.
Когда же все это закончится?
Кэри сжала осколки в кулаке, и боль помогла прийти в чувство.
— Терпение, — повторила она, глядя, как кровь стекает сквозь сжатые пальцы. — Главная добродетель женщины.

Глава 10

Кейрен из рода Мягкого Олова очнулся с головной болью. Он перевернулся на спину, застонал и, схватившись обеими руками за голову, убедился, что отваливаться она не собирается. Голова на прикосновение отозвалась ударами молота в виски… не молот, просто-напросто собственный пульс.
Пожалуй, давно ему не было так плохо.
С того самого раза, когда он, раскрыв первое свое серьезное дело, решился отметить сие событие в компании сослуживцев, еще надеясь тем самым если не завоевать их благорасположение, то хотя бы избавиться от настороженности. Отмечать начали в ресторации с шампанского и легкого вина, которое Кейрен счел подходящим для случая, но потом кто-то заказал коньяка… виски… и виски с содовой пьют только франты или вот сосунки… и Кейрен мужественно решился доказать, что он не сосунок…
Потом был еще джин…
И какая-то едкая жидкость, которую он, захлебываясь, пил из огромной не слишком-то чистой кружки под вопли и улюлюканье.
Танцы на столах.
И пробуждение в заросшей грязью комнатушке, рядом с девицей, один взгляд на которую вызвал приступ рвоты. Кейрен и сейчас вздрогнул, вспомнив блеклое, безбровое, но щедро нарумяненное лицо. И девица, пинком подвинув ржавый таз, буркнула:
— Сюда блюй…
Да, тогда он лишился и бумажника, и колец, за исключением родового перстня. Исчезли ботинки, галстук и пиджак. А домой пришлось добираться закоулками…
Кейрен осторожно открыл глаза, опасаясь, что яркий свет вызовет новый приступ боли.
Свет был слабым, рассеянным и далеким. А потолок низким и почему-то кирпичным. Кейрен повернул голову влево и увидел стену, тоже, к слову, кирпичную, изрядно щербатую, в пятнах плесени. Он потрогал, убеждаясь, что стена ему не мерещится. И руку к носу поднес.
Камень. Известь. И отвратительный запах гнили. Руку Кейрен торопливо вытер о…
Одеяло?
Грязное. Старое.
Откуда взялось?
И вообще, как он оказался в этом месте?
Голова гудела, но…
Склады. Разгрузка. И сорванный вечер. Раздражение. Заброшенный склад, старое здание, свет в которое проникал сквозь провалы в крыше. Коробка, сброшенная в яму с водой. Парень, что остановился, предупредив Кейрена. Погоня. Азарт охоты. Стена границей и свалка. След, не мужской, но женский. Провал. Старые тоннели…
Кейрен догнал беглянку.
Поймал.
Едва не утонул и был спасен. Он помнил затхлый запах воды, которой выпало наглотаться, и решетку под пальцами, и холод, и тепло чужого тела, а потом… потом девчонка его ударила!
Он нащупал на голове шишку. А хорошо приложила, однако… не поверила, что отпустит? Кейрен и сам не поверил бы, но бить-то зачем?
Он попытался сесть, и попытка удалась, только от резкого движения его едва не стошнило. Но Кейрен стиснул зубы и вцепился в край лавки, на которой лежал. Одеяло съехало, и он понял, что, во-первых, замерз, а во-вторых, его раздели. Благо, хоть панталоны оставили. Отчего-то сейчас панталоны были ему особенно дороги.
Кейрен поднялся, обеими руками опираясь на стену. Заставил себя сделать глубокий вдох и выдохнуть, медленно, очищая легкие и приводя сердце к обычному ритму.
Он находился в камере.
В старой тюремной камере. Кейрен даже закрыл глаза, надеясь, что от удара у него в голове помутилось и надо подождать, чтобы галлюцинация исчезла. Но ничего не изменилось. Каменный пол. Древняя лавка, которая держалась на цепях. И цепи эти, вмурованные в стену, были покрыты толстым слоем ржавчины, но все еще крепки. Из пола торчал крюк, а от него отходила еще одна цепь, с кандалами.
Чудесное место.
А решетка хороша… наверняка, не на людей рассчитана. Кейрен добрался до нее, и три эти шага дались ему нелегко. Мышцы тянуло, голова раскалывалась, а во рту стоял мерзкий вкус тухлой воды.
Выберется, он эту девицу…
— Слушай, ты б оделся, что ли? — девица вынырнула из темноты. В руке она держала старую лампу, пламя которой худо-бедно рассеивало темноту. — Замерзнешь ведь.
— Ты… — Кейрен вцепился в прутья и дернул, убеждаясь, что те по-прежнему прочны.
— Я, — без всякого раскаяния призналась девица.
Таннис. Ее зовут Таннис.
Если, конечно, имя настоящее.
— Выпусти.
— И ты меня арестуешь? — усмехнулась она и лампу поставила на пол. Каменный такой пол, в который уходили прутья. Кто бы ни построил это место, но к делу он подошел основательно. — На вот.
Таннис протянула жестяную кружку и, когда Кейрен схватил ее за руку, сказала:
— Не дури. Ключ все равно вон там…
Она указала на противоположную стену, в которой виднелось черное жерло старого камина.
— Выпей. Тебе надо согреться.
Ром. Дешевый, который Кейрен не то, что пить, нюхать опасался. Но кружку он принял, и руку выпустил.
— И я там одежду оставила, — Таннис не спешила уйти от решетки.
О да, жить становится все веселей.
Безразмерный свитер с растянутыми рукавами Кейрен поднимал кончиками пальцев, сама мысль о том, чтобы надеть вот это, вызывала отвращение. Под свитером обнаружились дешевые, не единожды чиненные штаны, каковые побрезговал бы примерить и конюх. И великолепным завершением комплекта стали чужие носки грубой вязки с залатанными пятками. От вещей исходил запах прели, и сами они, как чудилось Кейрену, были скользкими наощупь.
— Они чистые, — сказала Таннис. — Я стирала.
Да, мыло чувствуется, едкое, щелочное, которым только половые тряпки стирать. И еще ее, несколько резковатый, но все же притягательный аромат.
— Я это не надену.
Он вытер руки о панталоны.
— Дело твое, — Таннис подняла лампу. — Но тогда околеешь.
Она не угрожала, она ставила перед фактом, и к преогромному сожалению Кейрена, факт был близок к реальности. Он уже околевал. Холод всегда был его врагом, и теперь Кейрен оказался в полной его власти. Он не ощущал ног, и пальцы рук с трудом сгибались, обретя характерный белый цвет. Еще немного и судорога пойдет…
И зажмурившись, Кейрен одним глотком осушил содержимое кружки. Небо опалило. И пищевод. Желудок, казалось, вовсе расплавился, а внутренности сжались в тугой ком.
Дышать. Через силу, но дышать.
— Рукавом занюхай, — посоветовали ему. — Ну или рукой.
Издевается.
— Послушай, — Таннис стояла у решетки, сунув руки в подмышки. — Я понимаю, что тебе здесь непривычно… и вообще… но потерпи день-другой и я тебя отпущу.
— Бежать думаешь?
— Конечно. А что мне еще делать остается? Одевайся, не дури.
— Ты… — дешевый напиток согрел, но Кейрен знал, что тепло это обманчиво, еще немного и оно схлынет, а холод вернется на прежние позиции. И кажется, выход был один — преодолеть брезгливость.
— Таннис, если забыл.
— Помню.
Это имя, похоже, он до конца своих дней не забудет. Кейрен, мысленно взмолившись о спасении, поднял свитер…
— Ты ведь не понимаешь, что натворила? — свитер оказался слишком широким, и растянутая горловина съехала на плечо. — Знаешь, кто я?
Конечно, знает. Она ведь не только раздела, но и карманы вычистила.
— Королевская ищейка, — отозвалась Таннис и, окинув его придирчивым взглядом, взялась за ремень. — Которая спит и видит, как меня повязать.
Ремень она расстегнула, стащила и сунула в клетку.
— На вот, а то свалятся. Чего ты такой тощий?
Как ни отвратно было осознавать, но девица была права: штаны приходилось поддерживать рукой. И ремень, любезно отданный Таннис, пришелся весьма кстати.
— И в одеяло завернись.
Его похитительница проявляла просто редкостную заботу.
— Если ты меня отпустишь, — Кейрен с трудом управился с широкой неудобной пряжкой. — Я буду ходатайствовать, чтобы твою готовность к сотрудничеству приняли во внимание.
Таннис фыркнула.
— И вместо виселицы вкатили пятнашку каторги? Спасибо, господин хороший, я как-нибудь сама, без ход… без этих твоих вывертов.
А вот носки, как выяснилось, были малы. И жесткие, словно не из шерсти, — из проволоки связанные.
— Послушай, — Кейрен постарался подавить раздражение. — Мы оба понимаем, что ситуация несколько… нестандартная. Ты не собираешься меня убивать.
— С чего это ты взял?
— С того, что тебе достаточно было бы подождать, пока я сам утону.
Она дернула плечом, не то соглашаясь, не то запирая возражения, буде такие имелись.
— И все это, — он постучал по пруту, — не более чем дань обстоятельствам. Мы оба заложники случая, и нам следует подумать о том, как выбраться из такого непростого положения с наименьшими потерями.
Таннис слушала внимательно, не перебивая.
— Поэтому я предлагаю договориться. Ты отпускаешь меня, а я…
— Забываешь, что вообще меня видел? — она отхлебнула из фляги и зажмурилась. — Господин хороший, найди себе дуру в другом месте.
— Не забуду, — согласился Кейрен. — Но помогу.
— Знаешь, — Таннис протянула флягу, — я как-то привыкла помогать себе сама.
И он отчего-то поверил.
А флягу взял. На второй раз ром оказался не таким уж и мерзким, а Кейрен из рода Мягкого олова с тоской подумал, что все-таки невезучим он уродился.
Некоторое время они просто стояли друг напротив друга.
Таннис разглядывала его, а Кейрен — ее.
— Что это за место?
Сумрак отступил настолько, что у Кейрена получилось разглядеть и противоположную стену с черным зевом дымохода, массивный стул, экзекуторский инструмент самого зловещего вида и шкаф со снятыми дверцами.
— Это? — Таннис вытащила из-под свитера кусок черной ткани, который накинула на волосы. — Арестный дом. Был когда-то…
Довольно давно, если о нем успели забыть, но к сожалению, не настолько давно, чтобы коррозия разрушила металл.
— Я смотрю, тут внизу много интересного, — Кейрен приложился к фляге, содержимое которой постепенно начинало нравиться.
— Хватает. Ты это… не увлекайся. Нажрешься еще, а мне потом возись.
Кейрен хотел ответить резко, но передумал. И флягу вернул хозяйке.
— Сколько тебе лет?
— Восемнадцать.
Выглядела она старше, но в Нижнем городе стареют быстро. Впрочем, Таннис до старости было далеко. Высокая, пожалуй, слишком высокая для женщины. Да и хрупкости в ней нет. Статная. С идеальной осанкой, а на складах сутулилась… куда эта сутулость сгинула? И держится Таннис безо всякого подобострастия, столь обычного среди людей, но с любопытством, которого не дает себе труда скрывать. Красива? По-своему.
Темные волосы обрезаны коротко, спрятаны под косынкой, но отдельные пряди выбились и падают на лицо. Лоб высокий, покатый. Нос аккуратный с изящно вырезанными ноздрями. Мягкая линия подбородка. Пухлые губы, которые, правда, обветрились…
Да и сама она, неухоженная, одичалая.
В штанах, которые как-то совсем уж плотно сидели на ней. Это было одновременно и неприлично, и притягательно.
…снять бы эти штаны и выпороть.
Для начала.
— Не нравлюсь? — хмыкнула Таннис, пряча руки за спину. И свитер, слишком короткий для нее, задрался.
— Пока не решил.
— Да ладно, — она тряхнула головой, и косынка съехала на плечи. Волосы слегка вились, и Кейрен помнил их запах. Ее запах, своей добычи. — Я тут уйду…
Она замялась.
— Лампу оставлю… и тут безопасно. Крысы разве что, но пинка отвесь и сгинут.
Крысы. Великолепно!
— А подземники сюда не сунутся. Не должны, — чуть менее уверенно добавила Таннис. — Я тебе книжек там положила, если скучно станет.
В компании крыс? Может, она еще попросит и вслух им почитать? А что, времени свободного теперь у Кейрена с избытком…
— Тебе принести чего-нибудь? — Таннис подтянула обвисшие рукава свитера.
Запястья тонкие, темные.
— Меня ведь искать станут.
Таннис отмахнулась от предупреждения.
— И найдут.
— Здесь?
— Не важно, где, — Кейрен коснулся родового перстня. — Но найдут обязательно, и ты…
— Свалю раньше, чем твои шуганут местных крыс, — Таннис отошла от решетки. — Ну… не скучай, что ли? Я недолго. Так чего тебе принести?
Ванну с горячей водой. Мыло. Щетку, чтобы очиститься от местной грязи. Приличный обед с десертом. Кресло. Камин. Чашечку кофе и бутылку хорошего коньяка, поскольку Кейрен подозревал, что бокала ему будет недостаточно. Утреннюю газету…
— Пилочку для ногтей, — буркнул он, возвращаясь к лавке.
— Пилочки нет, — совершенно серьезным тоном отозвалась Таннис. — Но могу приволочь рашпиль. Сподручней будет.
Великолепно. У нее еще и чувство юмора имеется.
Кейрен ничего не ответил, забравшись на лавку, он натянул одеяло, которое помимо того, что пахло преомерзительно, еще и дырявым оказалось, а хуже того — тонким. Лежать было невозможно. Сидеть тоже. И Кейрен завернулся в одеяло, стараясь не думать о том, как и кем оно использовалось прежде, расхаживал по камере. Она была невелика. Пять на пять шагов. Три стены, одна решетка. Дверь, обмотанная цепью, и массивный замок.
Лежанка.
Дыра в полу весьма характерного вида.
— Невероятно, — Кейрен остановился у двери и поскреб цепь. Ржавчина ее покрывала, но слой ее был тонок, вряд ли следовало ожидать, что цепь рассыплется от прикосновения. Она и рывок выдержала. И удар иной его ипостаси, слишком слабой, чтобы причинить хоть сколь бы то значимый вред.
Вот у братьев, пожалуй, получилось бы… часа этак через два.
Он попробовал грызть прутья, скорее из интереса, нежели и вправду надеясь выбраться. На языке остался премерзкий вкус металла, который Кейрен, вернувшись в прежний облик — сохранять иной оказалось труднее обычного — смыл ромом.
— Невероятно, — повторил он, утыкаясь в прут головой.
Замок Кейрен попробовал расковырять, однако, не имея иного инструмента, нежели собственные пальцы, вынужден был признать поражение. Выбраться из камеры у него не выйдет.
— Проклятье!
В этом месте, чем бы оно ни было, голос его звучал сипло, жалко. И Кейрен, вернувшись на лежанку, забрался под одеяло. Хотелось верить, что за древностью лет клопы, без сомнения в нем некогда обитавшие, перемерли с голода. И стоило подумать о них, как спина тотчас зачесалась. И рука. И живот.
— Твою ж…
Он выберется. Всенепременно выберется. И девицу эту вытащит… чего бы это ни стоило.
Вытащит.
Сдерет с нее штаны и выпорет… наверное.
Через решетку, волоча розовый хвост по камню, перебралась крыса. Крупная такая крыса, наглая.
— Вон пошла.
Она дернула ухом, и не подумав следовать приказу. Напротив, крыса подобралась поближе и, усевшись на толстый зад, уставилась на Кейрена бусинами глаз. Крысиные усы подрагивали, а кончик носа шевелился.
— Читать тебе вслух не стану, — предупредил он, подбирая с пола растрепанный томик. Страницы его успели разбухнуть, пожелтеть и местами слиплись. А в довершение всего книги, оставленные Таннис, оказались препошлейшими сентиментальными романами. Застонав, Кейрен стукнулся затылком о стену. Будь он человеком, всерьез задумался бы о том, где и когда успел настолько нагрешить?

Время шло.
Здесь оно отмерялось не минутами — часов Кейрена лишили, как и прочего имущества, включая бумажник — но каплями сгоревшего масла. Дотянувшись до лампы, Кейрен подвинул ее вплотную к решетке и над стеклянным колпаком, изрядно опаленным с внутренней стороны, грел руки.
— И где ее носит? — поинтересовался он у крысы, которая не думала уходить. — Давно уже пора вернуться… нет, ты не подумай, что я боюсь…
…скорее разумно опасается. А вдруг девица и вправду в бега ударилась?
— Меня найдут. В управлении хорошие нюхачи… а если отец подключит свои связи, то…
Крыса почесала за ухом.
Да, верно. Найдут. И до конца дней своих Кейрен обречен слышать насмешки. Если сослуживцы и промолчат, что вряд ли, то уж братья повеселятся от души.
— Но лучше, если я выберусь сам.
И не с пустыми руками. Правда, в данный момент руки эти были целы единственно благодаря свету старой лампы. И когда масло закончится, Кейрен начнет замерзать всерьез.
Околеть не околеет, но удовольствия мало.
— Если подойти к ситуации с точки зрения разума…
Промерзший разум отказывался служить и настоятельно требовал развести на оставленных книгах костер. Останавливало лишь то, что бумага долго гореть не будет и сколь бы то ни было серьезного тепла не даст. Да и мало ли… вдруг еще пригодятся.
— С точки зрения разума… девица может оказаться весьма полезна. Так?
Крыса не ответила.
Она вдруг исчезла. Куда и как? Кейрен не заметил и, дотянувшись до винта, прикрутил фитиль. И под стеклянным колпаком осталась крохотный язычок пламени…
…истинное обитало в стеклянных колбах, пронумерованных, сложенных в сейфовой комнате.
Недостача не обнаружена, но…
Тот, кто затеял игру, не настолько глуп, чтобы тревожить склады.
— Девушка — сама по себе след, — Кейрен поднялся и прошелся вдоль решетки. Глаза постепенно привыкали к темноте. — Она исполнитель, не более того.
Он сгибал и разгибал пальцы, разгоняя кровь. Остановившись в углу, из которого просматривался внушительных размеров стул, Кейрен несколько раз подпрыгнул и помахал руками в воздухе, стараясь не думать, до чего глупо он выглядит.
— Исполнитель, — с куда большей уверенностью произнес он. Прежде Кейрену не случалось разговаривать вслух, но само это место, мрачное, давящее, несмотря на немалые размеры — голос его порождал эхо — побуждало к беседе. Пусть и без собеседника. — И не профессиональный. Профессионал бы не отступил… почему она развернулась? Она ведь явно направлялась к складу. Испугалась, что охрана засечет? Или…
Крохотное пятно света лежало на камнях, белая тень среди черных.
— Или не захотела связываться с кровью?
Ей не доводилось убивать.
Это очевидно.
— И надо сказать, хоть в чем-то мне повезло.
Сунув руки в подмышки, Кейрен медленно присел и еще медленней поднялся. Упражнение он повторил несколько раз, чувствуя, как начинают гудеть от напряжения закоченевшие мышцы.
— Будь на ее месте кто-то другой…
Кейрен высоко поднял левую ногу, согнув ее в колене, а потом повторил то же с правой. Следовало признать, что будь на месте Таннис человек постарше, опытней, он не стал бы вытаскивать Кейрена. Если подумать, это ведь даже не убийство…
И с практической точки зрения, мертвый он причинит меньше неудобств, нежели живой.
— Но почему тогда она вообще полезла на склады именно этой ночью? — Кейрен задал вопрос самому себе и себе же ответил. — Потому что ее отправили. Цель выбрана не случайно.
«Леди Дантон» и течь, которая мешает продолжить путь.
Перегруженные склады Нового порта.
И старая пристань, как запасной, не самый лучший, но наиболее удобный вариант. Нижний город и двенадцать часов на берегу.
Секретность.
Утечка.
Бомба.
Звено к звену выстраивали цепь.
Взрыв, который сметает старые склады, вместе с грузом и охраной.
Исполнитель и…
…виновный.
— Проклятье, — Кейрен уперся ладонями в ржавые прутья и рванул. Прутья не пошевелились. Цепь за прошедший час не успела проржаветь настолько, чтобы рассыпаться прахом. А замок и вовсе выглядел надежней прежнего.
И Кейрен, дернув его, плюнул.
Девчонка ушла, но вернется ли? Вряд ли она сама понимает, во что ввязалась.
Ее сдадут, чтобы успокоить общественность и полицию, но не живой… живая она слишком много знает и вряд ли станет молчать. А следовательно, где-то там, наверху, бестолковую девицу поджидал кто-то, кого она считала своим.
И подтверждением слов потолок содрогнулся, обрушив на Кейрена дождь из щебенки. Там, наверху, в городе, который уже мыслился далеким, снова произошел взрыв.

Глава 11

В город Таннис выбралась коротким путем.
Уже светало. И солнце выползало из мутных вод реки с неторопливым высокомерием. Расплывались тени, спеша добраться до грязных многоэтажек. И дым городских труб окрасился желтым. Издалека донесся сиплый гудок баржи, наверняка, шестичасовой, груженой углем.
Таннис поднялась с колен и кое-как отряхнулась. Свежий ветерок растрепал волосы, пробрался под влажный свитер, вытянул остатки тепла. Ну хоть дождя нет, все радость. Попрыгав на месте, — закоченевшие мышцы отзывались тугой болью, — Таннис заставила себя оглядеться.
Пустырь. Старая пожарная колокольня, уже полсотни лет как заброшенная. По странной прихоти судьбы разрушена она была пожаром. Огонь сожрал деревянные перекрытия, обрушил крышу, но оставил стены. И каждый год из диких местных мальчишек находился тот, кто забирался на самый верх колокольни…
У Таннис когда-то тоже получилось. Ох и выпорола же ее мамаша! Зато Таннис до сих пор помнит и скользкие шатающиеся камни под руками, и страх, когда пальцы того и гляди соскользнут, землю, которая казалась такой далекой, пацанов, что свистели и кричали, подбадривая. А главное — вершину и ветер с реки, седой туман, растянувшийся вдоль берега этаким покрывалом, холод и жар. Ощущение небывалой, неодолимой высоты… разве может быть в жизни что-то лучше?
Тряхнув головой, Таннис велела себе думать о будущем.
Например, о том, что соврать мамаше…
К дому она вышла, когда раздался второй гудок, на сей раз донесся он от заводских ворот. И значит, на смену свою Таннис опоздала. Она поморщилась, представив, что ей предстоит выслушать от старшего по цеху, но тут же рассмеялась: не предстоит!
Все закончилось!
И ранние подъемы, особенно тяжелые зимой, когда за окном темень, а на подоконнике — тонкий слой льда. И умывание ледяною водой. Мамашино брюзжание, что Таннис вновь тратит свечи попусту. И отсыревший за ночь, холодный хлеб, который приходится запивать холодной же водой.
Горячее будет вечером.
Дорога. Толпа у заводских ворот. Сонная охрана. И крысеныш Тейлор, что вьется, щиплет за задницу да томно закатывает глаза, намекая, что будь Таннис посговорчивей, нашел бы для нее работенку иную, чистую. Не будет его и тайной мечты свернуть уродцу нос, и отупляющей выматывающей работы, когда к концу смены остается одно-единственное желание — доползти до постели…
Таннис подставила лицо солнцу. Все переменится. Сегодня она соберет вещички… или даже собирать не станет, купит себе новые, поприличней. Попрощается с мамашой, которая, конечно, станет орать, а потом сядет рядом, обнимет и заплачет… что ей сказать?
Что любовник Таннис уезжает и с собой зовет.
Обещает устроить.
И денег дал… да, мамаша увидит деньги и поверит в то, что этот ее любовник — человек порядочный. Правда, потом к ней явится Кейрен со своими вопросами, но… мамаша же не виновата, не знала она ничего про то, во что Таннис ввязалась, а значит, ничего ей не грозит.
…да и она сама уедет.
Таннис соврет про того же любовника, который и про мамашу позаботился.
Сама же Таннис будет к этому времени далеко.
Выстраивая мысленно будущую свою жизнь, легкую, безмятежную, она добралась до дома и с легкостью взбежала по лестнице. Дверь была открыта.
— Явилась, — мамаша встала на пороге, уперев кулаки в бока. — И ночи не прошло! Где шлялась?
Она хлестанула тем же вчерашним полотенцем по лицу, но Таннис успела руку подставить.
— Ма, прекрати, — укоряюще сказала Таннис и на всякий случай отступила в коридор.
— Прекратить?
Захлопали двери, и раздался полусонный голос Стеллы:
— Заткнитесь обе! Задолбали!
Небось, только-только явилась со своей смены, и пусть бы работала Стелла отнюдь не на заводе, но по ее же словам за ночь выматывалась немеряно. Молодая была. Хорошенькая. И клиент шел охотно…
— Сама заткнись, шалава! — взвизгнула мамаша, но тотчас вспомнила, кто истинный виновник гнева. — И ты шалава! Вырастила дочку на свою голову! Где была?
— У любовника, — огрызнулась Таннис и, сунув руку под ремень, вытащила загодя припрятанную купюру. Благо, та уже успела подсохнуть. — Вот.
Мамаша посмотрела на купюру, и на Таннис, и снова на купюру.
— Это, чтоб одежду себе прикупила.
— В лавку к Шейсе не ходи! — тотчас отозвалась Стелла. — У нее все тряпье с душком. Лучше заглянь на Нарочный переулок, там новую открыли…
— И у Шейсе вещички неплохие, — жадность пересилила гнев, и мамаша схватила купюру, потерла, проверяя, настоящая ли, а удостоверившись, что ассигнация не поддельная, спрятала у себя на груди. — На Нарочном, небось, цены…
— Так хорошее тряпье денег стоит, — возразила Стелла.
Таннис не стала слушать дальше, проскользнув мимо мамаши, она заглянула к отцу — спал, похрапывая во сне, нырнула за ширму и с огромным удовольствием стянула, наконец, свитер. Раздевалась Таннис быстро и, вытащив из старого шкафчика полотенце, намочила его и кое-как обтерлась.
В ее доме будет ванна, огромная, на золоченых лапах… ну или на медных, главное, что эту ванну наполнять станет горячая вода…
По коже побежали мурашки, и Таннис торопливо оделась.
— Куда? — мамаша, которая уже успела поссориться со Стеллой, заслонила путь.
— Надо кое-что глянуть, ма, — Таннис наклонилась и поцеловала мать в седую макушку. — Я скоро. Туда и назад… пяти минут не пройдет… а ты вещи пока собери. Уходить надо.
— Куда?
Мамаша вцепилась в рукав, и Таннис не без труда разжала пальцы.
— Вернусь и расскажу. Собирайся… я быстро.
— Беги уж… хлеба купи!
Купит. И хлеба. И сыра. И кусок мяса, чтоб не остаточный, с синеватым отертым масляной тряпицей краем, но свежий. И еще конфет, которые в заводскую лавку завозят изредка… Таннис помнит вкус шоколада…
И не удержавшись, она прямо на месте развернула папиросную бумагу, перевязанную ленточкой.
Лавочник лишь хмыкнул и взгляда не отвел, в котором читалось удивление: откуда ж деньги появились? Наверняка, к вечеру уже разлетятся по Нижнему городу самые невообразимые слухи.
А и плевать.
Ее здесь не будет.
И Таннис отломила кусочек темной, с белым налетом, плитки. Медленно вдохнула пряновато-сладкий запах ее…
— Мамаша-то знает, на что тратишься? — поинтересовался лавочник, переставляя коробки с яичным порошком.
— Отвали.
Таннис положила шоколад на язык и зажмурилась, наслаждаясь моментом.
Сладкий. И горьковатый самую малость. И все равно сладкий, тающий, обволакивающий небо. Просто чудо…
— Ох и бедовая ты девка… пороть тебя и пороть.
Поздно. Завтра Таннис уедет.
Завернув остатки шоколада, она спрятала плитку под рубаху и вспомнила вдруг о пленнике.
— Дядька Фред, а дай еще зубного порошка. И щетку, какую получше… и… мыла, да.
Он бухнул на прилавок серый кусок, но Таннис покачала головой.
— Нет, мне мягкого…
…не хватало, чтоб у Кейрена шкура с непривычки облезла. Он и так на нее разобиженный.
— С розами или лилиями? — Фредди выложил два куска, и каждый был завернут в тонкую бумагу. — Только гляди, дорого станет.
Таннис понюхала и тот, и другой, оба пахли хорошо, крепко. Взяла наугад… а не понравится, пусть грязным сидит. От грязи, чай, еще никто не помирал.
— И бритву!
Лавочник нахмурился, а в глазах Таннис уловила этакий подозрительный блеск.
— Отцу подарок сделать хочу, — и покосившись на мыло, добавило. — И мамаше.
— А… ну тогда вот.
Бритва была хорошей, с резной деревянной рукоятью и тонким клинком с острою кромкой. Правда, о бритве Кейрен не просил, но пусть будет подарок. Тем более что деньги-то его… ничего, не обеднеет.
Таннис решительно наступила совести ногой на горло.
Подхватив сумку с покупками, она вышла из лавки. А распогодилось-то! Ветерок, который с реки, даже теплый, ластится, что кошка. И Таннис остановилась, вдохнула глубоко, наслаждаясь таким чудесным днем, с которого начинается ее свобода…
Громовой раскат удивил.
Небо ясное, но… порыв ветра ударил Таннис, опрокидывая на стену лавки. Удар был силен, сумка вывалилась из рук, Таннис же сползла на землю. Задрожали и брызнули стекла в оправе старых рам, и древний флюгер, поставленный еще дедом Фредди, сорвало с крыши.
Воцарилась тишина, тяжелая, ватняя, но длилась она недолго. Где-то далеко ударил пожарный колокол. И Таннис затрясла головой, пытаясь избавиться от голоса его. А колокол все гудел, уже не вдали, но в голове Таннис. Зажав виски ладонями, она стояла, согнувшись, а камень под ногами расцветал красными звездочками. Одна, другая, третья… откуда?
Из носу.
Что случилось?
Случилось.
Вставать надо. Нос вытереть. Стряхнуть этот неотвязный колокольный гул. Фредди, выбежав из лавки, рот раскрывает. Он похож на старого карпа, губы толстые, хлопают-хлопают, а ни словечка не слыхать. И Таннис кивает, просто на всякий случай.
Он же, подскочив, хватает Таннис за локоть и разворачивает.
За черной чередой домов бушует пламя.
И спешат, подхлестывая лошадей, пожарные расчеты. Таннис слышит голоса, пока далекие, странные такие, словно в ушах ее слой ваты.
Фредди же, руку выпустив, спешно запирает лавку.
Пожар?
Нет, понимание приходит внезапно.
Взрыв. Алый шар истинного пламени, который распустился…
Таннис, зачем-то подхватив сумку — и бритву, выпавшую из нее подобрала, сунула в рукав — спешит. Каждый шаг отдается в голове мучительной болью, и кровь из носу вновь пошла, но это больше не имело значения.
Ее дом… ее дома больше нет… почти. Груда камней осталась, на которой, желтое, ярое, плясало пламя. Оно, поднявшееся до самого неба, опадало алыми лентами, тянулось к соседним домам, опаленным, с выбитыми окнами. Кто-то кричал, громко, тонко. И Таннис вдруг поняла, что кричит именно она.
Ее не слышали.
Да и как различить один голос среди многих.
Она рванулась было через толпу, которую теснил и огонь, и пожарные, но была остановлена.
— Таннис, — Томас схватил ее за плечи и встряхнул. — Успокойся.
Соседний дом посыпался, словно сделанный не из камня — из песка, он оседал медленно, заваливаясь на угол. И Таннис вдруг вспомнила ту, сгоревшую, колокольню.
— Идем.
Она стояла, глядя, как течет камень, не способная сдержать слез.
— Пойдем, Таннис, — Томас забрал сумку и, не столько поддерживая, сколько вцепившись в ее плече, потянул за собой. — Пойдем, им ничем не поможешь, а тебе маячить опасно. Давай, давай… вот так милая…
Таннис позволила себя увести. Перед глазами ее еще плясало пламя, то подымаясь, то опадая, живое, оно догрызало остатки каменной своей добычи.
— Твои? — с сочувствием поинтересовался Томас.
— Дома, — Таннис ответила, понимая, что и вправду дома. Мамаша, ожидавшая возвращения Таннис… и отец… он спал, и если так, то ничего не почувствовал? И мамаша тоже… взрыв — это быстро.
Хорошо бы, если бы быстро.
И чтобы без боли.
Слезы потекли по щекам, и Таннис торопливо смахнула их рукавом. Надо вернуться. Пусть бы и родители мертвы, но… но Таннис должна узнать, что произошло.
Она остановилась.
Взрыв. Бомба.
Откуда?
Стеклянная колба, старые разобранные часы и Патрик, который с наслаждением ковыряется в деталях. На лице его застыла улыбка, а пальцы двигаются так быстро, что кажется, будто Патрик не бомбу собирает, но плетет причудливое железное кружево.
Ящик.
И Грент, снявший перчатки.
— Таннис, надо уходить, — Томас потянул ее в переулок, но Таннис сбросила руку.
Пустая хижина… тебе сообщат… переезд…
И холод в глазах.
Вот скотина! Он уже тогда собирался… но зачем?
Чтобы убить Таннис.
Догадался, насколько ей не по вкусу новые его забавы? Одно дело листовки, и совсем другое… и о неудаче на складе ему донесли наверняка. А значит…
— Не дури, тебя ищут, — Томас злился.
У него узкое лицо с массивным крючковатым носом и подбородком скошенным, отчего казалось, будто лицо это плавно переходит в шею. На ней же выступал острый кадык. И сейчас он дергался быстро, судорожно.
Томас боялся?
— Кто ищет?
Откуда он взялся возле дома Таннис? Он живет на другом конце Уайтчепела, за старой церковью Покрова Господня… случайно?
Утром рабочего дня?
— Полиция, — Томас вдруг успокоился и, сунув руку за пазуху, вытащил мятую листовку. — Вот.
Желтоватая бумага, и дрянная печать.
…разыскивается…
Она, Таннис, разыскивается?
— Грент принес. Со станка буквально снял, а сегодня к полудню ими весь город наводнен будет, если уже… — Томас оглянулся и вновь вцепился в руку. — Он велел тебя спрятать.
Грент?
И спрятать ли?
Таннис мяла лист в руках. Описание, конечно, примерное весьма, но портрет… кто-то очень хорошо поработал с полицейским художником. Кто-то, кто знаком с Таннис…
Но когда успел?
Вчера.
Взрыв ведь случился и… случайный свидетель, который якобы видел… и дальше просто.
— Это ты принес бомбу? — Таннис сложила лист вчетверо и сунула в рукав, из которого едва не вывалилась бритва.
— Чего?
Побелел. Томас никогда-то не умел держаться. И сейчас заозирался, а взгляд сделался колючим. Он, конечно, он… поднялся к Таннис, спросил у мамаши… а та сказала, небось, что Таннис вышла, но вот-вот вернется. И Томас оставил ящик.
Посылку.
Попросил передать… и что было дальше? Мамаша по старой своей привычке заглянула в ящик? Коснулась колбы или же металлической оплетки? Потревожила придремавший механизм?
— Это ты, — повторила вопрос Таннис, раскрывая лезвие бритвы. — Принес бомбу?
— Дура!
Еще какая, если связалась с Грентом и его компанией.
Патрик ему полезен, Томас… Томас давно и прочно на крючке сидит, но если Таннис хоть что-то понимала, то Грент и от него избавится не сегодня, так завтра. А сама она… чего уж тут, надо же на кого-то повесить взрыв на складах? Да только живой Таннис сдавать опасно, она молчать не станет. И Грент не мог этого не понять.
— Ты, — Таннис с удовлетворением отметила, как Томас пятится.
Он оглянулся, дернул головой и, перехватив ее руку, сдавил.
— Нет, цыпа, не я, а ты… это ты взорвала склады… да и как знать, чего еще натворить собиралась? Главное, что несчастный случай произошел. Бомбистка на собственной бомбе подорвалась. Бывает и такое…
— Отпусти.
Уже поняла — не отпустит. И не в убежище он вел Таннис, но в тихое место, каковых на Уайтчепеле было множество.
— Была б ты с Грентом посговорчивей, — в ладони Томаса показался нож, небольшой, самодельный и с виду острый. — Но ты ж у нас гордая… ото всех нос воротишь…
— Придурок.
Таннис попыталась пнуть его, но Томас был проворен.
— Тебе чистенького кого подавай…
…он и вправду пару раз намекал на то, что неплохо было бы к реке прогуляться, что знает он тихое уютное местечко. И деньги совать пытался.
Таннис не взяла.
И рассмеялась… запомнил, выходит.
— Но ничего, мы все поправим, — лезвие вспороло рукав отцовской куртки и увязло в толстой шубе свитера. — Если будешь хорошей девочкой, я тебя быстро убью.
Кричать?
Бесполезно. Глухой переулок и окна заколочены. А если кто и услышит, то… в Нижнем городе не принято лезть в чужие дела.
Томас оскалился. Передних зубов у него не было — выбили еще в далекой юности, а клыки почернели, и Томас время от времени жаловался, что надо бы выдрать, потому как болят невыносимо. Таннис сочувствовала, чисто по-человечески…
— Так что, красавица, будем дружить?
Она вдруг словно очнулась и, оттолкнув его от себя, полоснула бритвой, не глядя, наугад. Томас завизжал и за лицо схватился. Меж пальцев его, желтовато-бурых, опаленных, полилась кровь.
— Ты…
Таннис подхватила упавшую сумку и, не выпуская бритвы из рук, бросилась прочь. Она бежала так быстро, как только могла, стараясь отрешиться от звуков.
…набатом гудел колокол.
…и неслись пожарные экипажи, не старые, но ярко-красные, запряженные лоснящимися тяжеловозами.
…баржи неторопливо скользили по воде.
…и узкие улицы Уайтчепела становились привычно пусты.
Выбравшись к пустырю, Таннис остановилась. Она дышала быстро, часто, едва не захлебываясь. В боку кололо. Сердце колотилось от страха и гнева.
И Таннис, прижав руку к груди, уговаривало его вернуться к обычному ритму.
Что делать?
Бежать?
На станции наверняка будут караулить… и на пристанях… и выходы из города перекроют. Проклятье! Надо было убираться сразу, когда только деньги получила…
Спрятаться и выждать? Пара недель в тихом и спокойном месте, а там… глядишь, рвение королевских ищеек поутихнет, и Грент подумает, что ей все-таки удалось сбежать. Конечно, он пошлет Томаса и остальных караулить Таннис в Уайтчепеле, будет потихоньку перебирать старые крысятники, подвалы и чердаки, но вниз не полезет, побоится подземников.
И Таннис, добравшись до старой колокольни, нырнула в лаз, порадовавшись, что за многие годы тот уже успел зарасти кустарником. Сумку, которую она чудом не выронила, оставила у входа.
Мысли были чужими. Прежде у Таннис не выходило думать так, чтобы ясно и со злостью.
Она вернулась, обойдя пустырь краем, добравшись до неприметного, вросшего по самые окна в землю домишки, хозяин которого отличался патологическим отсутствием любопытства. И увидев Таннис, он только хмыкнул:
— Вот и свиделись. Повзрослела.
— А ты постарел.
Он дернул правым плечом и поскреб левое, знакомо перетянутое грязной повязкой. В плече, сколь знала Таннис, сидел наконечник стрелы, который и отравлял жизнь папаше Шутгару. По дождливой погоде, когда наконечник оживал, папаша становился мрачен и прижимист сверхмеры, хотя его и так сложно было упрекнуть в неподобающей щедрости.
— Есть чего? — поинтересовался папаша, открывая дверь хижины.
А в ней все по-прежнему. Знакомо заскрипела под ногой половица… и в нос ударила странная смесь гнили и благовоний.
— Вот, — Таннис вытащила брегет. — Возьмешь?
Папаша проковылял к прилавку, которым служил древний стол, подпертый на один угол кирпичом. Ни стол, ни кирпич за прошедшие годы не изменились. И папаша, кинув на стол грязный платок, положил часы, раскрыл, провел пальцем по крышке… он мог сидеть так долго, придирчиво оценивая каждую вещь, и некогда эта его привычка выводила Таннис из себя.
Папаша перевернул брегет, поскреб заднюю крышку, потряс и, поднеся к уху, вновь замер.
— Что…
Папаша приложил палец к губам, и Таннис замолчала.
Он слушал биение механического сердца, кивая собственным своим мыслям.
— Дорогая штучка, — наконец, произнес он. И назвал цену, безбожно заниженную. И в этом папаша остался верен себе. Торг был коротким, злым, и он, осклабившись — как ни странно, но зубы у него сохранились все, пусть и темные, кривые — сказал:
— А ты повзрослела, девочка. Я рад, что ты еще бегаешь.
— А уж я до чего рада.
Вспоминать о прошлом было… неприятно.
— Осторожней будь, — он убрал часы в ящик стола, где — Таннис не сомневалась — лежало немало презабавных вещей. Папаша поднялся и, потерев раненую ногу, проковылял к ширме.
— Мне не деньгами.
Деньги у Таннис имелись, но показывать их папаше при всем его добром к ней расположении — надо же, и оно не истерлось за минувшие годы, — было неразумно. Папаша кивнул, ничуть не удивившись.
— Две коробки яичного порошка, — Таннис присела на шаткий табурет. — Мясные консервы есть?
Кейрен вряд ли долго на хлебе с водой продержится. И уж точно не обрадуется новости, что заключение его продлится на неделю-другую… а то и дольше.
Товар папаша Шутгар по-прежнему хранил в старых коробках, расставленных по одному лишь хозяину ведомому принципу. Он ковылял, заглядывая то в одну, то в другую, запускал руки, перебирая жестяные банки, громыхая стеклом и вздыхая так горестно, словно жаль ему было расставаться со столь ценными вещицами.
— Слушок прошел презабавный, — папаша поставил к горе банку джема, судя по виду, застоявшегося, но все равно такая щедрость была непривычна. — Что ищут тебя.
Полиция?
Нет, о полиции папаша Шутгар упоминать не стал бы.
— И ежель случится кому тебя заприметить, — он вытащил и пару серых матерчатых сумок с широкими лямками, в которые сам принялся распихивать покупки. — То надобно словечко шепнуть. За такое словечко живыми деньгами заплатят. Прилично, я тебе скажу, заплатят.
Таннис вздохнула.
Что ей делать?
А ведь папаша знает про подземелья… и нечего думать, что забыл он. Небось, до маразма Шутгару далеко, и на память он не жалуется.
— А ежели голову твою бедовую принести, то и втрое выйдет… а то и вчетверо.
Он вышел, исчез ненадолго за ширмой, но вернулся со свертком, который сунул в руки.
— Мясо сушеное. Залечь тебе надобно на месяцок, а то и два…
— Спасибо.
Мясо. Сушеное. Совет. Нет, не собирается папаша Шутгар сдавать ее. Свой он человек, из старых, честных, хоть бы и честность эта весьма сомнительного пошиба.
— Заляжешь на месяц. Недельки через две я… у своего склада буду, если не забыла, где искать.
Таннис тряхнула головой: разве ж забудешь?
— Вот там и встретимся. Если чего мало будет — скажешь.
— Спасибо. Я… я расплачусь за помощь.
— Расплатится она, — папаша дернул плечом и поморщился, небось, оживший осколок впился в плоть. — Молодая, глупая… все вы молодые, глупые… приходите, уходите, и добро, когда в жизнь, а то все больше к конопляной вдове… что, думаешь, я вовсе бессердечный?
Так и шутили, дескать, у папаши в груди вместо сердца счетная машинка стоит.
— Думаешь, мне твоих не жалко было, когда повязали? Жалко… только сама ж понимаешь, на жалости долго не проживешь.
Он подхватил сумки.
— Доволочешь-то? — и сам себе ответил. — Доволочешь. Вымахала деваха… а была-то тощею… постреленок… связалась вот…
Связалась. На свою голову. А как развязаться, Таннис не представляла.
— Спасибо, — сказала она в третий раз и, поддавшись порыву, обняла папашу. А он, только крякнул и отмахнулся:
— Иди уже. Стрекоза. И поосторожней там.
Таннис постарается.

Глава 12

На разрушенном доме умирало пламя. Оно еще металось, пожирая остатки деревянных перекрытий, вздымаясь по кирпичным стенам, которые раскалялись и осыпались с треском, с хрустом. Пламя же пробиралось в разрушенные квартиры, жадно поглощая все, до чего дотягивалось. И Брокк старался не думать, что этот дом, ныне похожий на разрушенный муравейник, был живым.
Был.
Огонь не оставит ничего, кроме выплавленного камня.
И надо радоваться, что сила заряда была невелика.
Радоваться не получалось. Брокк стоял за оцеплением, наблюдая за тщетной суетой пожарных, которые уже отчаялись успокоить разбушевавшееся пламя, но сосредоточились всецело на том, чтобы не позволить ему растечься по Нижнему городу.
Здесь дома стояли плотно. И соседний, лишь задетый взрывом, теперь стоял, грозя обвалиться в любой момент. Лишенный окон, с пробитой крышей и сломанными перекрытиями, он стоял чудом. Но вот дом покачнулся и медленно, точно надеясь, что люди успеют удержать его, стал заваливаться.
— В стороны! — старший смены кричал в рупор, и голос едва не сорвал, но все равно не был слышен в гуле иных голосов, в грохоте осыпающегося камня, в гуле огня. Толпа все же подалась назад, спеша убраться из-под дождя щебенки. Кто-то заголосил, подвывая…
— Мастер, вам следует отойти в сторону, — рядом с Брокком маячила тень гвардейца, того самого, что, остановив экипаж именем Короля, передал депешу.
Первый взрыв случился на старых складах, ночью, но не причинил особого вреда, разве что шлюзы сорвало, да и то вода ушла в катакомбы. Но Брокку вменялось оказать всяческое содействие следствию.
Он еще удивился, что о взрыве сообщил не Кейрен.
— Мастер, — гвардеец не смел прикоснуться, но все же вклинился между Брокком и осыпающимся домом. — Я отвечаю за вашу безопасность.
Экипаж был на мосту, когда громыхнуло. Далеко. Глухо. Знакомо.
К месту взрыва Брокк успел раньше пожарных расчетов и, окинув огненный столп взглядом, приказал поставить оцепление.
Тушить этот пожар не имело смысла, но люди пытались.
Раненый дом осел с ужасающим грохотом, подняв клубы меловой пыли. И кто-то завыл, перекрикивая пламя.
Да, люди успели уйти… те, кто мог ходить. Но кто-то остался. Кто-то всегда остается.
Светлое небо вдруг раскрылось, расщедрилось на дождь. Холодные струи мешались с пылью, с огнем, и рожденный в этом соприкосновении пар обжигал горло. Брокк вытащил платок и, повинуясь настойчивым уговорам гвардейца, отступил.
Смотреть и вправду было не на что.
Кажется, отныне его сны станут несколько более разнообразны.
— Величественное зрелище, неправда ли? — Олаф стоял, опираясь на стойку пожарного экипажа. — Этакое, знаете ли, первозданное буйство стихии.
Он нежно провел ладонью по лакированному борту.
— Поневоле перед силой подобной начинаешь ощущать собственную ничтожность. И все же влечет…
В светлых глазах Олафа отражалось пламя. Он смотрел на Брокка, но тот готов был поклясться, что Олаф его не видит.
— Вы ведь слышите его голос, Мастер?
Пальцы исследовали трещины, царапины, пузыри, которыми пошел лак от жара.
— Ты пьян?
Трезв. От него не тянет спиртным.
— Вы же сами знаете, что трезв, — Олаф отвернулся.
Как он вообще оказался здесь? Случайно? Или…
— Огонь завораживает, — он подался вперед, и пламя, уже почти сдавшееся, растекшееся рыжей рекой по каменной чаше, в которую превратился дом, откликнулось на молчаливый призыв. Огонь взвился, расправил рыжие крылья, словно собираясь взлететь. Брокк слышал и голос его, и отчаянное желание жить, невозможное в отрыве от жилы.
— Оглянитесь, Мастер, — Олаф отряхнулся.
А он ведь одет не по погоде.
Серые штаны на широких подтяжках. Жилет. Светлая рубашка с закатанными по локти рукавами. Руки у Олафа худые, жилистые, а на локтях кожа потемнела. Котелок, столь им любимый, съехал почти на затылок и светлые локоны Олафа намокли, прилипли ко лбу.
Да и сам он успел вымокнуть, а летавший в воздухе пепел оседал на влажной одежде, покрывая ее тонким серым слоем, будто краской. И лишь ботинки, остроносые, темно-лилового цвета, оставались чисты.
— Люди боятся огня, но не уходят, — он сунул руки в карманы.
— Это их дом. Им некуда идти.
И сколько семей остались без крова? А сколько будут хоронить мертвецов, если, конечно, останется, что хоронить.
— Конечно, — легко согласился Олаф. — Но ведь дело не только в этом, верно? Вглядитесь в их лица. Вы увидите не страх, не печаль, но желание… жажду огня, если можно так выразиться. Сейчас он — их бог, сошедший на землю.
— Я не силен в человеческих верованиях.
Олаф не услышал. Он склонил голову к плечу и наблюдал за агонией истинного пламени.
— Их бог гневается, но они принимают гнев его с покорностью. Они не помнят те времена, когда обитали в пещерах, но… голос огня, дарующего жизнь, звучит в их крови.
Дождь усиливался, и над головой Брокка беззвучно раскрылся черный зонт.
— А вас все берегут, Мастер, — Олаф стоял под дождем и, запрокинув голову, подставил лицо холодным его плетям. — Вода тоже стихия, но согласитесь, она не влечет так, как пламя.
— Что ты здесь делаешь?
— Я? — Олаф все же отвернулся от огня. — Смотрю. А вы, Мастер, что делаете здесь вы?
— Вызвали.
Случайна ли эта встреча? Или Олаф знал, где случится взрыв и…
— Думаете, не я ли бомбу заложил? — поинтересовался Олаф.
Пламя почти погасло. Оно еще пряталось в скоплениях камней, которые раскалялись, шипели и раскалывались с оглушительным треском.
— Бомбу?
Олаф поморщился.
— Бросьте, Мастер. Не станете же вы уверять, что этот пожар… обыкновенен? Возник, так сказать, вследствие естественных причин?
Именно так и напишут в вечерних газетах, быть может, выразят некоторое сомнение в том, что дома пребывали в должном состоянии, попеняют пожарным за медлительность, но…
— Я ведь не глухой. Я слышу это пламя. И сейчас мне хочется заткнуть уши. А вам, Мастер.
Брокк тряхнул головой.
Не услышать последний стон пламени, жалобный, рвущий душу, было невозможно. И чувство вины вновь ожило, на сей раз не перед людьми.
…он не думал, что все обернется именно так.
Он лишь хотел остановить войну.
— Меня вот занимает вопрос, — открыв дверь экипажа, Олаф вытащил старый и изрядно заношенный плащ. — Кому и для чего понадобилось устраивать взрыв… здесь?
Плащ оказался слишком велик для Олафа. Он повис крупными ломаными складками, а черный капюшон с бурой латкой скрыл лицо.
— Нижний город. Жилой дом. Самый обыкновенный, которых здесь множество. Оглянитесь.
Брокк оглянулся. Дома возвышались, смыкаясь углами, почти касаясь друг друга плоскими крышами. Неба почти не видно. Куда ни глянь — бурые, расписанные дождевой водой, стены, мутные стекла, за которыми проглядывает пустота.
Нижний город.
Фабрики. Заводы. Жерла труб, из которых в реку сливалась сточные воды. И желтый туман, который остро пахнет сероводородом. Пустыри и мусорные кучи. Крысы. Ежегодные эпидемии холеры и тифа. Разговоры о том, что Нижний город следует вычистить, но…
…слишком дорого.
И опасно.
Здесь обитают люди. Рабочий костяк, наполняющий жизнью, что заводские утробы, что порты и пристани. Обживающий муравейники-дома, узкие улицы и темные беззаконные переулки. Здесь собственные правила, установившиеся давно, этаким перемирием, которое позволяет Нижнему городу сосуществовать с Верхним.
Время от времени в Нижнем городе случались пожары.
Или бунты.
Кровавые разборки между бандами, в которые полиция благоразумно не вмешивалась, собирая лишь тела проигравших и редких калек, дабы передать их суду во имя формального соблюдения законности.
Нижний город нуждался в переменах, но Брокк прекрасно осознавал: это место не решатся тронуть из опасения, что и люди, и крысы, которых здесь было едва ли не больше, чем людей, хлынут на улицы Верхнего.
— Разве что… — Олаф задрал голову, скрытое под капюшоном, его лицо оставалось в тени. — Кто-то желает вызвать народные волнения… в конце концов, кого затронет смерть полсотни аристократов, случись подобный взрыв, скажем, на балу… да, трагедия, но трагедия локальная, как ни парадоксально это звучит. Кто-то, быть может, и выразит пострадавшим сочувствие, но большинство лишь позлорадствует.
— Весьма странно слышать подобные рассуждения от вас.
Дождь просачивался сквозь покрывало зонта, а с реки поднялся ветер. Сильный, порывистый, он пронизывал тонкий плащ насквозь.
— Вы, как и прочие, полагаете меня этаким… золотым мальчиком? — Олав спрятал руки в широкие рукава плаща. На плече поблескивала нашивка со скрещенными топориками — эмблемой пожарной службы. — Не отрицайте, Мастер. Талантливый, но несерьезный, верно? Это стоит в моем личном деле? Если по сути, а не по формулировке?
— Почти угадали.
Олаф кивнул и ответил:
— У каждого своя маска. Вы вот притворяетесь равнодушным, но мы ведь не о масках, верно? А о том, что кто-то взорвал бомбу в Нижнем городе. И как бы ни затыкали рты репортерам, но слухов избежать не удастся… сколько пострадало? Десятки? В городе станут говорить о сотнях, за городом — о тысячах. И о бессилии властей. Даже нет, бессилие простили бы. Заговорят о равнодушии.
Теперь, когда пламя замолчало, стали слышны прочие звуки. Ропот толпы, словно шум прибоя, шелест дождя, звон сбруи и натужное гудение моторов, которые не заглушали, пусть бы и бочки опустели. Трескались камни, шипел пепел, захлебываясь в мутной воде. И ядовитая пена плыла по дорогам.
— Вы никогда не задумывались, Мастер, по какому праву мы стоим над ними? — Олаф повернулся к людям, чьи лица гляделись Брокку одинаковыми. Белые пятна на сером полотне. — Их в сотни раз больше, чем нас. Они возделывают поля, они работают на наших фабриках и заводах, они, довольствуясь малым, производят многое, без чего ни вы, ни я не способны выжить.
— Более чем странные речи.
— Особенно для такого, как я…
Его род не из числа Высших, но сурьмяные многочисленны и богаты. А Олаф, будучи третьим сыном райгрэ, и вовсе не знал бедности.
— Мы сильнее, — ответил Брокк на вопрос.
— Когда-то были, несомненно. Но сейчас нас мало. А их много, особенно, если принять во внимание тех, кто остался за Перевалом. Война проредила нас, но почти не затронула их. И когда люди поймут, насколько превосходят нас числом…
Он отряхнулся, словно пытаясь отделаться от мыслей, которые, похоже, возникали у Олафа не в первый раз.
— Или не поймут, но… скажем, устанут. Например, обитать вот здесь. Работать за гроши. Надрываться, пытаясь выжить. Воевать на нашей войне. Недовольство зреет давно, вам ли не знать. Вы ведь не столь слепы, как многие, кто полагает, будто мир неизменен. И столкновение неизбежно. Весь вопрос в том, когда оно случится.
— И полагаете, что бомба…
— Хороший способ подтолкнуть события. Мир все еще неустойчив.
Олаф пожимает плечами, а Брокк оглядывается, подмечая то, чего не видел раньше. Люди. В грязной одежде, вымокшие, серые, связанные с Нижним городом какими-то особыми тайными узами родства. Огонь покинул их, и они, растерянные, озирались.
— Опасный разговор, — заметил Брокк.
— Доложите о нем?
— Боюсь, что придется.
— Так значит, я тоже на подозрении?
— В каком смысле «тоже»?
— Ай, Мастер, — Олаф протянул ладонь, на которую опустилась серая бабочка пепла, она поплыла, прибитая струями дождя, потекла грязью сквозь пальцы, в рукав. — Бросьте. Все знают, что вами занимается разведка. Вернее, не вами, а теми письмами, которые вы получаете… и не только вы.
— Ты тоже?
Это не было новостью, и Олаф лишь плечами пожал, сказав:
— Все наши. Но вы — больше остальных… и вот теперь этот взрыв. Не надо быть особо одаренным, чтобы сделать очевидные выводы. Дело перейдет на новый уровень, а подозреваемые… не так много тех, кто способен создать полноценный заряд. Вы. Я… кто еще? Пожалуй, что Иголфр. При всей моей нелюбви к нему и его снобизме, отрицать наличие у него таланта просто-напросто глупо… Риг? И еще Ригер… какой тесный круг.
— Меня не исключаете?
— А зачем? — Олаф улыбался, пусть Брокк по-прежнему не видел выражения его лица, но улыбку эту чувствовал. — Вы ведь под первым номером идти должны, как автор, так сказать.
— И зачем мне?
Безумный разговор.
И далекие раскаты грома глушат слова и рокот моторов. На экипаж забирается человек в толстой кожанке, он стягивает каску и высовывает ее под дождь. Плечи человека вздрагивают, и он почти плачет.
— Вам… хороший вопрос, Мастер. Денежный мотив мы, пожалуй, отбросим. Он скорее подойдет для Ригера. Слышали, небось, он опять проигрался и задолжал, причем не тем людям, которые легко прощают долги. Честолюбие? В вас оно есть, но вы достигли многого для своего возраста и… — Олаф кивком указал на руку. — Любимец Короля…
Брокк едва удержался от того, чтобы спрятать руку за спину.
— Бросьте, Мастер, эта ваша болезненная предвзятость по отношению к самому себе уже даже не смешна. Но возвращаясь к вопросу мотивов…
Человек с руганью отбросил каску и, стянув куртку, швырнул ее на козлы. Он подставлял дождю ладони и, влажными, оттирал темное, закопченное лицо.
— Всем известно ваша нелюбовь к собственному же детищу. Вы сумели пленить огонь, но сами поняли, сколь опасен такой пленник. И не вы ли добиваетесь запрета на дальнейшие исследования в данной области? Не вы ли прилюдно и многократно повторяли, что если война окончена, то и надобности в подобном оружии нет? Не вы ли втайне желаете, чтобы и оно, и все, что касается его, было забыто? Похоронено раз и навсегда?
— И какое отношение это имеет к взрыву?
— Самое прямое.
Человек, спрыгнув на землю — из-под высоких ботинок брызнула грязь — решительно направился к развалинам. Пламя погасло, но от камней еще исходил жар. Порой то тут, то там раздавался треск, и столбы пара вырывались сквозь щебенку. Каменные осколки летели в толпу, но не отпугивали, и оцепление прогибалось, грозя вот-вот разорваться.
Люди стремились к завалам.
— Разве нынешнее происшествие не является вящим примером вашей правоты? Мощное оружие, попавшее в не те руки… десятки жертв, если не сотни… и сотни пострадавших, которые могут стать тысячами.
— И я приехал взглянуть на дело рук моих?
— Ну… скорее было бы странно, если бы вы вовсе не проявили интереса к взрыву. Однако, если, конечно, для вас имеет значение мнение мое, я не склонен полагать вас виновным.
— Спасибо.
— Ничего личного, — отмахнулся Олаф. — Я исхожу из особенностей вашего характера. Вы слишком чистоплюй, чтобы снизойти до подобных методов.
Пожарные меж тем, заглушив моторы и свернув рукава, взялись за багры. Люди подступали к каменным завалам с разумной опаской. И Брокк явно видел, как страх борется с желанием помочь тем, кто укрыт под камнями. А желанию этому противостоит разум — после подобного взрыва выживших не останется.
— А вы?
— А я… я, пожалуй, мог бы пожертвовать малым, чтобы принести пользу большому. Инголфр… он вовсе не считал бы случившееся чем-то ужасным. Вы не хуже моего знаете, сколь пренебрежительно он относится к людям.
Верно.
Олаф скинул плащ и, стянув ботинки, поставил их под днище экипажа.
— Что до остальных, то… вы, полагаю, придете к тем же выводам, что и я. Если случится чудо и Риг вдруг сочтет идею годной, жертвы его не остановят. Он просто не станет заострять на них внимания, — Олаф расстегнул пуговицы рубашки и потянулся. Он не спешил, явно полагая, что под завалами живых не осталось, однако все же собираясь вмешаться в чужую работу. — Отнесет к факторам неизбежных затрат. А вот Ригер… дерьмо он, уж поверьте.
Рубашку, мокрую и посеревшую от пепла, грязи, пропитавшуюся дымом и местными запахами, Олаф аккуратно повесил на крюк, торчащий из борта.
— Он трусоват, чтобы решиться на такое самому, но если вдруг окажется, что кому-то нужна подобного рода… помощь, — Олаф поморщился, — и этот кто-то готов платить, Ригер возьмется за работу. А потом не побрезгует прийти за премией. Поэтому если вдруг в ближайшие дни с ним произойдет несчастный случай, я поверю в его виновность.
Олаф стряхнул с пальцев воду и, когда Брокк сбросил плащ, сказал:
— Бросьте, Мастер, в этом мало толка. А вам, должно быть, крайне неприятно пребывать в ином облике.
Выгнулась спина, и по коже пробежала рябь. Живое железо выступало испариной, капля за каплей сплетались в сеть, и тело менялось, переплавляя самого себя. Сквозь кожу прорезались шипы, и сама она морщилась, разрывалась, выпуская плотную темную чешую.
Олав из рода Зеленой сурьмы не отличался размерами, однако броня его была достаточно плотной, чтобы выдержать жар. Он отряхнулся и решительно шагнул к куче, а гвардеец, до той минуты стоявший молча, тронул Брокка.
— Мастер, вас ждут.
Верно. Здесь Брокк ничем не поможет.
От развалин тянуло жаром. Часа не пройдет, как оцепление, выставленное местной полицией, сменится людьми в гвардейской форме, исчезнут пожарные экипажи, но появятся фургоны медиков, белые, с красной полосой вдоль борта. Развернуться полевые кухни и военные палатки, укрывшие следователей от дождя. Суета не утихнет, но войдет в некое русло, когда и кровь потускнеет под налетом обыденности.
В экипаже пахнуло жаром, и Брокк лишь сейчас понял, что замерз и сильно.
Свистнул кучер, и лошади с места взяли в галоп, спеша убраться подальше от тревожных запахов дыма, камня и запекшейся крови.
Четверо.
И кто из четверых виновен?

На старых складах Брокка ждали. Экипаж остановился у ворот, и давешний гвардеец открыл дверь. Снова хлопнул зонт, но на сей раз Брокк от подобной заботы отмахнулся. Не поможет. С реки тянуло ветром, и порывы его, продувавшие одежду насквозь, выворачивали тонкие спицы, норовили разодрать и черную ткань.
— Сюда, Мастер, — гвардеец все-таки выпустил зонт из рук, и ветер, получив желанную добычу, потянул его по каменистой земле. Даже многодневные дожди не растопили ее. Вода здесь собиралась в ямах, разливалась мутными лужами, в которых плавал мелкий сор. От лужи к луже тянулись нити ручьев, словно бы сама река, сговорившись с небесами, пошла в наступление, раскинула первую робкую сеть, захватывая этот грязный берег.
Громыхнуло.
И темные тучи сомкнулись, окончательно затянув бусину солнца.
Брокк, жестом остановив гвардейца, осмотрелся. На старых складах он очутился впервые. Некогда место это было иным, полным жизни. Сюда, поднимаясь по широкой горловине реки пробирались и баржи, и плоскодонки. И новенький башенный кран, ныне похожий на древнего облезшего аиста, не дремал, склоняясь к собственному в воде отражению. Громыхал его мотор, со свистом вырывался пар из клапанов, заглушая крики грузчиков, голоса пассажиров, каковые, впрочем, предпочитали высаживаться выше по течению, и ругань складских работяг.
Тишина. Мертвая. Неестественная.
За прошедшие двадцать лет река изрядно обмелела, а суда, напротив, стали тяжелее, и редкие старые баржи доползали до этого места.
«Леди Дантон» была из таких.
Она стояла, прижавшись свежеокрашенным боком к пристани, словно искала защиты в этом, знакомом и почти родном месте.
— Мастер, вас ждут, — напомнил гвардеец.
— Подождут, — Брокк отвел взгляд от корабля.
Пять ангаров, некогда внушительных и все еще сохранивших остатки былой силы. И ныне Брокк не видел следов взрыва, не таких, какие должны были быть.
Меж тем со стороны третьего склада появился человек в плаще. Он приближался перебежками, то и дело останавливаясь, словно опасаясь, что ветер опрокинет его. Тот же, обнаружив новую забаву, рвал полы плаща, которые разворачивались матерчатыми крыльями.
Добравшись до Брокка, человек — он и вправду был человеком — откинул капюшон и представился.
— Филиппа Грейшер, старший следователь.
Старший? Кейрена отстранили?
Или заменили кем-то более опытным, сочтя что не справляется?
Брокк поклонился, разглядывая нового знакомого. Тот и вправду не отличался молодостью лет. В волосах его было изрядно седины, а сами волосы успели поредеть, но как-то равномерно. Сквозь них проглядывала розовая, яркая кожа. Лицо Филиппа перечеркивал шрам, отчего само оно казалось сшитым из двух половин. И левая была полнее правой, а правая словно бы оплывала.
— Где произошел взрыв? — Брокк отвел взгляд. Видя чужое уродство, он вспоминал о собственном.
— Под землей, — с готовностью ответил Филипп. — Первый склад. Если позволите, я вас провожу.
Он вновь набросил капюшон и высокий воротник плаща поднял, пожаловавшись:
— Мерзкая ныне погодка. Сколько лет, а такого не помню… слышал, что и там бахнуло… сильно бахнуло… — он замолчал, предоставляя слово Брокку.
— Взрыв.
Скрывать то, что станет известно в самом скором времени, было бессмысленно. И когда Филипп вытащил из рукава трубку, Брокк добавил:
— Есть жертвы.
— Много?
— Много.
Повертев трубку в руке, Филипп со вздохом сунул ее в рукав.
— Извините, Мастер. Привычка. Дурная. Вам, должно быть, неприятно, — он коснулся носа. — Я-то помню… да все одно тянет.
— Курите, — разрешил Брокк. — Табак — не самый мерзкий из здешних ароматов. А по округе, полагаю, уже прошлись.
— Еще ночью, — следователь все же предложением не воспользовался, не то из скромности, не то, что куда вернее, из-за погоды, которая не слишком располагала к прогулкам. — Ничего… тут вашим и вправду сложно. А еще и дождь. Следы замыло, какие были. А вот и место. Гляньте, что скажете?
Длинное строение с переломанным хребтом. Разодранные стены, словно вывернутые наизнанку. Крыша содрана, и сквозь провалы видны перекрученные металлические опоры и опаленное дыханием огня дерево.
— Рассказывайте, — Брокк прошелся вдоль стены и, остановившись напротив дыры, втянул воздух. Ничего. След если и был, то его смыло.
Филипп следовал по пятам, пожалуй, подбираясь слишком близко.
Но почему человек?
— Да рассказывать особо нечего, — он поднял длинную криво обломанную доску, из которой торчали острые гвозди. — «Леди Дантон» причалила в четверть девятого. Склады оцепили. Начали разгрузку… груз должны были забрать сегодня вечером.
И после произошедшего заберут наверняка.
Брокк заглянул в провал.
— Осторожно, Мастер, там все… хрупко. В общем, все по плану было, а ближе к полуночи бахнуло.
— Пламя?
Под ногами хрустел раздробленный камень. И ступать приходилось осторожно, Брокк кожей ощущал всю ненадежность конструкции. Одно неловкое движение, один слишком громкий звук, и балки, выдержавшие удар взрывной волны, касание пламени, рассыплются. А за ними осядут стены, посеченные изнутри каменной крошкой…
Человек зайти не решался. Он стоял у провала, темный силуэт на сером фоне, нелепый, словно ребенком нарисованный.
— Все описывают одинаково. Сначала звук, навроде как колокол ударил, громко так и под землею. И земля вздрогнула. А потом столб водяной поднялся…
Водяной?
В полу зияла дыра с оплавленными краями. И Брокк, присев на краю, заглянул в черноту. Подобрав обломок, он бросил его в яму и кивнул, услышав плеск.
Старые склады стояли на этом самом месте не одну сотню лет, и если Брокк ничего не перепутал, то под ними некогда начиналась подземная дорога к центру. И старая канализация… и вовсе древние катакомбы, оставшиеся еще с тех далеких времен, когда город был всего-навсего человеческой крепостицей, одной из многих.
Поговаривали, что во времена Великой Чумы многие ушли под землю.
— Бомбу бросили в старый колодец, — Брокк поднялся. Под ногами захрустел песок, и отзываясь на слабый этот звук, зашатались стены. Человек поспешно отодвинулся от прохода. — Взрыв произошел, но в замкнутом пространстве.
И под землей, вернее под водой.
Прежде подобных испытаний не проводилось, и тем интересней было работать.
— Вода не погасила пламя, — Брокк осторожно коснулся балки, которая изменила цвет, странно побелев. — Но и пламя не сумело раскрыться полностью.
— И что было?
— А что бывает, когда вы льете воду на раскаленный камень?
Вода превращается в пар.
— Истинное пламя не так просто убить, — Брокк провел ладонью по поверхности дерева, гладкой, обваренной. — Образовался пар. Очень много пара, запертого в малом пространстве. И он нашел выход.
Через колодец.
Оттого и разрушения не столь велики, как могли бы быть.
Брокк покинул склад, и стоило оказаться снаружи, под дождем и ветром, как за спиной что-то протяжно заскрипело, раздался хруст, и стена склада осыпалась-таки. Филипп вздохнул и, отбросив доску, которую до сих пор держал, не то оружием, не то опорой, вновь за трубкой потянулся.
— Кто бы ни принес бомбу, — Брокк стер с ладони сажу, — он выбрал весьма неудачное место для нее.
Разрушить древнее здание, в котором нет ничего ценного.
— Или удачное? — осторожно поинтересовался следователь, покусывая чубук трубки. — Скажем, если… хотел только напугать. Ну или проверить, как оно будет…
Возможно. Но тогда как это вяжется с сегодняшним взрывом?
В двух бобмистов, действующих независимо друг от друга, Брокк не верил.
— Мастер, — человек вновь подошел слишком близко, — а вот допустим, если кто-то принес бомбу, думая, что на складах никого нет… а потом увидел, что тут есть люди… и пожелал бомбу унести…
— Мог бы унести и подальше.
Филипп кивнул, но продолжил.
— А если времени не было? Вот скажем… вы же не станете уверять, что бомбу сделал человек?
— Не стану, — Брокк решил не вдаваться в подробности. Создать механизм человеку под силу, но заряд — здесь Олаф верно сказал — дело рук узкого специалиста.
— Если тот, кто сделал бомбу, поручил ее отнести… а исполнитель…
— Увидел людей и передумал?
Совестливый какой исполнитель. Только почему-то совестливость какая-то избирательная.
— Передумал… передумала, — Филипп грыз чубук трубки, уже не скрывая раздражения. — Женщина, Мастер… у нас есть свидетель, который видел женщину, которая шла к складам с коробкой в руках. А потом вернулась и уже без коробки.
— И что вам не нравится?
Дождь иссяк, но небо не спешило проясняться. И ветер, прежде порывистый, вовсе разыгрался. Он сминал темную поверхность реки и, зачерпывая горсти воды, швырял их на пристань. И «Леди Дантон», все еще привязанная к пирсу, покачивалась на волнах, ударяясь высоким бортом о мешки с песком. Вздымались доски пристани, скрежетали, но держались.
— Все не нравится, Мастер… бомба, которая взорвалась, но так, что от взрыва этого, уж извините, никому ни жарко, ни холодно. Женщина… кто в такое дело бабу втянет? И свидетель…
— А с ним что не так?
Брокк ощущал еще некую несуразность, которую не мог выцепить.
— Место пустое, — охотно отозвался Филипп, выпустив, наконец, трубку изо рта. — И людишки здешние, уж поверьте на слово тому, кто в Нижнем городе два десятка лет проторчал, не особо полицию любят. А тут вдруг свидетель… сам объявился, и главное, толковый такой… художнику нашему эту дивицу преподробненько расписал.
Ночь. Темнота. И дождь, пусть и не сильный.
— Как разглядел-то? — завершил список сомнений Филипп.
— Так допросите вашего свидетеля.
— А не выйдет, — со смешком отозвался следователь. — С ним местные работали… я ж недавно тут… помощники Кейрена его допросили и выпустили на все четыре стороны. Идиоты.
Брокк мысленно согласился с подобной оценкой.
— И вот как теперь найти его? А главное, знаете что? Сам Кейрен исчез куда-то… наши его и дома искали, и у полюбовницы его… уж извините, что так откровенно. И в клуб заглядывали. А он, поганец, как сквозь землю провалился!
Филипп сплюнул.
А Брокк понял, что именно не давало ему покоя: запах. Тонкий, едва уловимый аромат меда, которого не должно было быть на этом месте. Откуда взялся?
Чай.
Холодный чай с медом. И серебряный ком металла, некогда бывший флягой.
Ошметки ткани, по странной прихоти судьбы сохранившей серый цвет, но сделавшиеся неестественно хрупкими. Клок рассыпался в руках, однако и этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы понять: Кейрен из рода Мягкого Олова был на взорванном складе.

Глава 13

Остаток дня Кэри бродила по дому.
Из комнаты в комнату, уже забывая, бывала ли в них прежде. Она касалась чужих вещей, пытаясь среди них найти успокоение, но память не отпускала.
…посмотри на меня, — голос Сверра звучал в ушах, и Кэри зажимала их, отворачиваясь.
Зря.
Будет только хуже. Он всегда добивался желаемого, и сейчас жесткие пальцы впились в подбородок.
— Открой глаза, Кэри. Не выводи меня. Пожалуйста.
Большой палец прочертил линию над бровью.
— Разве я когда-нибудь обидел тебя? — он сам отвечает себе. — Обидел. Но не специально. И ты знаешь, что с тобой я пытаюсь быть другим. Если бы ты помогла…
Почти просьба, но Сверр замолкает, а Кэри открывает глаза.
На него сложно смотреть.
— Вот так, милая.
— Я не хочу туда идти, — просить бесполезно. И прятаться тоже.
Жаловаться?
Леди Эдганг не услышит. А отец… он слишком боится Сверра, чтобы перечить ему.
— И я не хочу, чтобы ты там была, — соглашается он, но не убирает руку. Его тепло ощущается сквозь тонкую ткань перчаток. — Но у меня дела. И встречи. Ты же не хочешь, чтобы я подвел своих… друзей.
Друзей у него нет.
Есть те, кто готов пойти за Сверром.
— Не упрямься, Кэри. На тебе будет маска, — он сам подает ее, черную, обтянутую шелком, гладкую и холодную. — И я никому не позволю тебя обидеть.
— Зачем я нужна?
Ответ известен:
— Потому что мне так хочется.
Сверр не привык отказывать себе в желаниях. И надев маску, сам завязывает ленты. Его пальцы, нырнув под темное покрывало волос — парики он выбирает красивые, но Кэри ненавидит эти чужие волосы — задерживаются на плечах дольше дозволенного. Кэри начинает бить дрожь. А он, наклоняясь к уху, закрывает глаза и дышит, втягивая аромат ее страха.
Позже он протянет ей флакон с духами, дешевыми, купленными в аптекарской лавке, и оттого отдающими формалином. Цветочный смрад их привяжется плотно, перебивая собственный запах Кэри. Но и эта маска не будет казаться надежной.
— Почему? — его дыхание щекочет шею, и губы едва-едва не касаются кожи. — Почему ты меня так боишься?
— Не тебя, но…
…того, кто прячется в нем, глядя на мир светлыми безумными глазами.
Этот кто-то, не имеющий имени, появляется в сумерках, чаще — на полную луну. Он приносит с собой запах крови и побуревшие перчатки, которые оставляет на постели Кэри. Он идет по коридору, приговаривая:
— Раз-два-три-четыре-пять…
И слуги, едва заслышав его голос, прячутся, а дом притворяется мертвым.
Скрипит половица, предупреждая Кэри.
Она просыпается, но только затем, чтобы закрыть глаза. Она слышит его, стоящего за дверью, дышащего шумно, с каким-то болезненным присвистом. И протяжный, едва различимый ухом звон колокольчика, висящего над дверью. Он придерживает колокольчик, чтобы Кэри не проснулась.
И любуется ею.
Иногда подбирается к кровати, наклоняется, и тогда Кэри ощущает его запах, тяжелый, звериный и смешанный с вонью спиртного.
Он сбрасывает перчатки и садится у кровати, осторожно кладет руку на простынь, и пальцы его тянутся к ладони Кэри, но никогда не касаются. А он, склонив голову к плечу, раскачивается и напевает песенку, глупую детскую песенку о потерянном времени.
— Помоги мне, — шепчет он. — Пожалуйста…
Кэри помогла, но не знает, как. А он уходит незадолго до рассвета.
— Я понимаю, — Сверр убирает локон, выбившийся из-под сетки для волос. — Я и сам иногда… хочу себя остановить. Не получается.
Он лжет.
Не пытается, возможно когда-то, когда он лишь вернулся из Каменного лога, привнеся в себе того, другого, Сверр и сдерживался, но это было давно.
Если и вовсе было.
— Но тебе, Кэри, нет нужды бояться. Тебя, — он вновь подчеркивает это слово, — я никогда не трону. Мне хватит… иных игрушек.
— А я не игрушка?
— Ты — нет, — он критически осматривает ее наряд, серый и скромный, проводит пальцами по воротничку, пробегает по пуговицам. — Ты моя сестра. И я тебя люблю.
Его любовь была хуже ненависти.
— Те девушки…
— Не думай о них, — набросив на плечи Кэри плащ, Сверр бережно закалывает полы его брошью. — Всего-навсего люди… людей и так слишком много. Прошу вас, леди. Карета ждет.
Всегда наемная.
Пара лошадей. И старый экипаж, не единожды крашеный, но все равно какой-то облезлый. Он скрипит и покачивается, подпрыгивая на мостовой, и Сверр кривится. Его раздражают запахи, которых в подобных экипажах остается множество. Он разбирает их и мрачнеет, все сильнее стискивая руку. Назавтра появятся синяки, но их не будет видно — у всех платьев Кэри длинные рукава.
И глухие вороты.
Неторопливо катится карета. И сквозь тонкие стены ее проникают звуки города, который меняется. Кэри не видит перемен, но слышит их, обоняет. Вот дорога становится хуже, и в грохот колес вплетаются крики уличных торговцев, мальчишек-газетчиков и дребезжание ручной шарманки. Проникает запах свежего хлеба, который тянет за собой вонь канав и резкие ароматы аптекарских лавок. А Сверр молча достает заглушки для носа.
Дальше будет хуже.
Голосов снаружи станет больше. И дворовые мальчишки с гиканьем, воплями, полетят за экипажем. Кто-то, самый смелый, запрыгнет на козлы, попытается добраться до дверей с криком:
— Миста, дай деньгу!
И Сверр, если ему случится быть в настроении, бросит в окно мелочь. Снаружи донесется визг — за деньги будут драться. А экипаж двинется дальше, по хитрому лабиринту темных улочек. Выстроившиеся вдоль них дома были похожи друг на друга, и над дверями их горели красные фонари, а в окнах, огромных, в пол, выставлялись девицы.
Они же выходили на улицу, полуголые, накрашенные и раздраженные. Экипаж останавливался, и Сверр, выбравшись первым, любезно подавал Кэри руку.
— Ну же, маленькая, не смущайся, — приговаривал он, и ноздри нервно раздувались. Сверр сам поправлял маску и капюшон плаща, но Кэри чувствовала на себе настороженные и злые взгляды.
В ней видели соперницу.
И желали смерти.
Свистели. И отворачивались. Или же подходили, но тогда Сверр скалился, и эти несчастные женщины, чья жизнь проходила в лабиринтах Красного квартала, чуяли исходившую от него опасность. Они отступали и возвращались на свои места, громко ссорились, спешили к дороге, заслышав издали грохот очередного экипажа… и прохожих не пропускали мимо.
Впрочем, случайные люди сюда забредали редко.
— Почему твои встречи нельзя провести в другом месте? — Кэри старалась не глазеть по сторонам. И не думать о том, что если случится встретить кого-то знакомого, кто Кэри узнает, несмотря на плащ и маску, ее репутация будет загублена.
— Где? Дома? Или в клубе? Чтобы спустя четверть часа весь город знал, с кем и для чего я встречаюсь?
Сверр крепко держал ее за руку, пусть бы Кэри уже и не пыталась вырваться.
— А здесь не узнают?
В доме мадам Лекшиц Сверру были рады всегда. И встречать его выходила сама хозяйка, женщина весьма внушительных габаритов. Она предпочитала яркие наряды, а высокую прическу — Кэри подозревала, впрочем, что мадам Лекшиц носила парик — украшала страусовыми перьями. Обнаженные плечи ее покрывал толстый слой золотистой пудры, а пухлые, в младенческих перетяжках руки, были украшены связками браслетов.
— Дорогой, ты снова решил меня навестить! — восклицала она и Сверр кланялся. — И девочка твоя…
Она грозила ему пальчиком и смеялась. От смеха внушительная, почти полностью обнаженная грудь мадам Лекшиц мелко подрагивала.
— Моя, — серьезно повторял Сверр, обнимая Кэри. — И только.
— Знаю, знаю…
Мадам окидывала Кэри цепким взглядом, впрочем, не задерживалась дольше нескольких секунд и приговаривала:
— Приходи один… у меня новенькие, такие сладкие девочки… просто прелесть!
— Всенепременно!
И Кэри старалась не думать о том, что Сверр заглянет.
Не сегодня и не завтра, но когда луна наберет силу, и тот, кто прячется в нем, вновь потребует крови. И тогда Сверр выйдет на охоту, чтобы вернуться за полночь и бросить на кровать Кэри пару побуревших от крови перчаток.
А мадам… что получит она?
Деньги.
— Идем, дорогой, — мадам поворачивается, она двигается неторопливо, и широкие юбки ее колышутся, метут не слишком-то чистый пол. Мадам Лекшиц движется по комнате, и ее девочки спешат исчезнут. В них Кэри чувствует страх, но боятся не хозяйку — Сверра.
— Уже все собрались, — мадам отмахивается веером от очередной девицы, на которой из одежды — полупрозрачные панталоны и полторы дюжины позолоченных цепочек. — Только вас и ждали… мы уж начали опасаться, что вы не явитесь.
Этот завуалированный упрек Сверр пропускает мимо ушей.
— Но я сказала, что ты явишься, — веер раскрывается. Он похож на огромное белое крыло, и огоньки свечей — а мадам не раз повторяла, что только свечи способны создать нужную атмосферу, — приседают под порывом ветра. — Ты у нас всегда немного опаздываешь. И видишь, оказалась права!
Она ведет на второй этаж, по узкой лестнице, ступени которой скрипят. По коридору, застланному темной ковровой дорожкой. Мимо запертых дверей. Из-за них доносятся звуки, которые заставляют Кэри краснеть. Сверр же злится и прибавляет шаг.
Эта дверь отличается от прочих показной нарочитой роскошью, и мадам Лекшиц останавливается перед нею, касаясь сложенным веером ручки.
— Твоей девочке как обычно? — спрашивает она, и Сверр кивает. Он расстегивает брошь и снимает плащ, придирчиво осматривает платье, и мадам фыркает:
— Ты бы еще платок сверху накинул. И так всю красоту скрыл. Как ты с ним живешь, милая?
К счастью, Кэри запрещено разговаривать.
Плащ остается в руках мадам Лекшиц, а Сверр открывает дверь. Прежде, чем впустить Кэри, он напоминает:
— Веди себя хорошо.
Вернее, правильно.
Войти и смотреть на пол. Кэри успела выучить узор на здешнем паркете, каждую дощечку с ее щербинками, царапинами ли пятнами. На паркет часто выплескивают пиво или эль, порой проливают коньяк. Роняют бокалы и давят осколки сапогами.
— Ну наконец-то! — над самым ухом раздается грубый осипший голос. — Сколько можно ждать?
— Столько, сколько нужно, Полковник.
Здесь нет имен, только клички, и Кэри старается не думать о том, откуда они взялись. И вправду ли этот мрачный, вечно недовольный человек, прихрамывающий на левую ногу, имеет воинское звание.
— Садись.
Он ударяет тростью по ножке стола. И скрипит старое кресло, которое отодвигает Дирижер. Этот, как и Кэри, носит маску и, следовательно, опасается быть узнанным.
— Прошу вас, леди, — голос у него мягкий, шепчущий, и Кэри он внушает иррациональный страх. Она присаживается и смотрит уже не на паркет, но на зеленое сукно стола. По левую ее руку — коробка с запечатанными колодами карт. По правую — с фишками.
— Милая леди вновь почтили нас своим присутствием, — у Мясника печальное отрешенное лицо и удивительно тонкие руки с белой, почти прозрачной кожей. Волосы длинные, до плеч и локонами.
Он всегда говорит очень тихо, с печалью, даже когда выигрывает. И нельзя понять, рад он выигрышу или нет. Вот проигрыши его огорчают, и серые глаза опасно темнеют. А Полковник, видя эту темноту, хватается за трость. И Кэри почти догадывается, что под деревянной оболочкой трости скрыт узкий клинок. Впрочем, в этом месте догадки лучше оставлять при себе.
— Хватит языками чесать, — ворчит Полковник, но без обычного раздражения.
Он не любит женщин и с присутствием Кэри смирился как с неизбежным злом. Впрочем, он, пожалуй, единственный, кто вообще обращает на нее внимание. И еще Ригер.
Этот держится в стороне и, кажется, опасается остальных. Он последним занимает место за столом и, прежде чем сесть, бросает нервные взгляды на соседей, словно опасаясь, что сегодня ему будет отказано в игре. И злясь на себя за слабость, он храбрится:
— Эй, мышка-малышка, поцелуй на удачу!
Мясник вздыхает, а Полковник не дает себе труда скрывать недовольство. Ему не нравится Ригер, слишком шумный, нарочито несерьезный и неудачливый.
— Начинаем, — Сверр занимает место по правую руку Кэри. И сам подает ей колоду, выбрав из нескольких наугад. Он никогда не играет, но получает удовольствие, наблюдая за чужой игрой.
Распаковав колоду, Кэри перекидывает листы карт, отрешаясь от всего — голосов за стеной, слишком тонкой, чтобы спрятать звуки этого места; поскрипывания стула под Полковником, нервных подрагиваний пальцев Дирижера, мечтательного взгляда Мясника…
Карты и она, Кэри, существуют сами по себе.
— Раздавай уже, — ворчит Ригер, ерзая на месте.
И Сверр кивает.
Карты ложатся на сукно. И Ригер принимает свои сразу, Полковник проводит по рубашкам жесткими прокуренными пальцами и убирает руку, словно передумав играть. Мясник подвигает по одной. Дирижер — стопкой и разглядывает каждую пристально…
Игра, начавшаяся незадолго до полуночи, тянется до утра.
Перерывы коротки.
И Ригер, который начинает проигрывать сразу, требует подать выпивку. Полковник ходит по комнате, его трость считает половицы, стучит громко, раздражающе. Мясник просто откидывается на спинку стула. Он сидит, скрестив руки на груди, и разглядывает игроков сквозь длинные ресницы.
Сверр уходит.
А Кэри пересаживается в кресло, стоящее в углу комнаты, возле окна, забранного мелкой решеткой. Она сидит, по-прежнему, не глядя на игроков, а те делают вид, что не замечают Кэри. Разве что Ригер, на третьем или четвертом перерыве, разогретый неудачами и спиртным, подходит.
— Что, мышка-малышка, снова мне не фартит? — впрочем, и он не настолько теряет край, чтобы нарушить незримую границу. Он становится между Кэри и остальными. — Ничего, вот увидишь, отыграюсь…
Отыгрываться у него не выходит. И Сверр, вернувшись в игровую комнату, теснит Ригера к двери. Впрочем, Ригер — меньшее из зол… чужаки, которым случается попасть в круг избранных — куда хуже. Их предупреждают о неписанных правилах, но всегда находится кто-то достаточно наглый, чтобы правилами пренебречь, как тот парень с массивной золотой цепью на шее.
Он следил за Кэри на протяжении всей игры, и Сверр дичал, чувствуя его внимание. Сдерживался. Улыбался. И только рука, легшая на плечо Кэри, тяжелела.
— Не переживай, милая, я скоро, — сказал Сверр, когда объявили перерыв. И усадив Кэри в ее кресло, подал чай.
Он ушел, а чужак подобрался вплотную. Он стоял, сунув одну руку в карман жилета, новенького, сшитого из плотной блестящей ткани. Пальцы другой гладили цепь.
— Сколько он тебе платит, цыпа? — поинтересовался чужак.
Кэри промолчала.
— Я дам больше. Если сойдемся, конечно…
Полковник крякнул и трость его громко ударила о стену. Дирижер мягко заметил:
— Вы нарушаете правила, юноша.
— Отвянь, — сказал чужак.
— И вправду, к чему вставать на пути чужой глупости, — миролюбиво произнес Мясник, подпирая подбородок сложенными щепотью пальцами.
Чужак же потянулся к маске.
Коснуться он не успел. Сверр оказался вдруг в комнате и, схватив чужака за горло, отбросил к стене.
— Ты че? — человек попытался встать, и Сверр позволил ему, но только затем, чтобы развернуть и ударить головой о стену. Он поймал парня за цепь, перевернул ее в руке, намотав на пальцы, и цепь впилась в толстую шею, но выдержала. Сверр же спокойно, с улыбкой, смотрел, как дергается человек, сучит ногами и пытается сунуть пальцы под шею. Губы его хватали воздух, а лицо наливалось кровью, губы синели.
— Хватит, — попросил Полковник.
Сверр зарычал…
— Милая, — Мясник смотрел на сцену с явным удовольствием, — вы бы попросили его остановиться. Нам лишние трупы ни к чему.
И Кэри, преодолев странное оцепенение, ею овладевшее, поднялась. Она подошла к Сверру — три шага и каждый дался с трудом.
— Пожалуйста, — она коснулась его. — Отпусти.
— Пожалуйста, — отозвался Сверр, отбрасывая человека. — Отпускаю. Дома поговорим.
До дома его не хватило. Остаток вечера Кэри чувствовала на себе нервный раздраженный взгляд. И руку Сверр с плеча не убирал, едва сдерживаясь, чтобы не сдавить ее. Он ушел, не попрощавшись с мадам Лекшиц, она лишь глянула в лицо Сверра и отступила. Плащ он Кэри бросил, велев:
— Одевайся.
А в экипаже сдавил руки.
— Кто он?
— Не знаю, — спокойно ответила Кэри.
— Знаешь, — в волосах Сверра проступили иглы живого железа, которое рвалось, требуя выхода. Он сдерживался, из последних сил, но сдерживался. — Иначе почему просила отпустить?
Пальцы впивались в запястья. И снова останутся синяки, но…
— Пожалуйста, Сверр, — с ним следовало разговаривать мягко, и тогда Сверр услышит.
Возможно.
— Я впервые увидела его здесь. Но… я не хотела, чтобы ты его убил…
Ждет.
— Не при мне.
Смотрит. И пятна живого железа расплываются по щекам.
— Я… мне неприятно было бы… — Кэри осторожно подбирала слова. — Видеть его смерть. Чью-либо смерть. Я ведь…
Она всхлипнула и пальцы разжались.
— Прости, — Сверр обнял ее, прижав к себе. — Прости, маленькая моя, я вновь напугал тебя… прости… он меня разозлил.
Его злили все, кто приближался к Кэри.
— Забудь о нем. Он больше не появится.
Сверр гладил ее по волосам, а Кэри и вправду расплакалась. Она устала бояться его…
— Не плачь, — продолжал уговаривать Сверр. — Он того не стоит. Он больше не тронет тебя… никто не тронет тебя. Веришь? Я не позволю.
— Я… не хочу больше там появляться…
Потому что однажды найдется кто-то, кто снимет маску. Или догадается, не снимая… и репутация Кэри будет погублена. А у нее ничего нет, кроме репутации.
— Зачем я тебе?
— Затем, что я так хочу, — повторил старую отговорку Сверр. — И затем, что ты мне нужна.
Он поцеловал ее в лоб. И отстраниться не позволил.
— Я ведь люблю тебя, Кэри. А ты любишь меня. Верно?
— Да.
Когда-то она и вправду его любила.
— Если кто-нибудь узнает…
Сверр расстегнул манжеты и принялся разглаживать кожу на ее запястьях, словно желая стереть еще не проступившие синяки.
— Я его убью, — пообещал он. — Любого, кто посмеет причинить тебе вред…
И снова не сдержал обещание.
Он сам нарушил собственное правило и привел Ригера в дом.
— Кэри, милая, развлеки гостя, — велел он, и Кэри не посмела ослушаться. Ей хотелось убежать, но… она заставила себя шагнуть навстречу и улыбнуться.
— Добрый день, — сказала Кэри, радуясь тому, что во время Большой Игры она не разговаривала вовсе, и значит, голос ее будет не знаком Ригеру.
И следует унять дрожь в руках.
Та девушка в маске не имеет к Кэри никакого отношения.
— Я слышал, что у Сверра есть сестра, — заметил Ригер, кланяясь, но при том он не спускал с Кэри цепкого взгляда, — однако не думал, что она такая красавица!
Милая вежливая ложь.
И разговор, сложенный из случайных фраз. Им обоим не интересна погода, но о чем еще беседовать? О Королевском театре, в котором Кэри так и не случилось побывать?
Или о последних дворцовых сплетнях.
…вы слышали о том, что…
…какая вопиющая наглость…
Он старался притворяться милым, но Кэри ему не верила. Она готова была поклясться, что Ригер узнал ее, и когда Сверр, разобравшись со своими делами, наконец, вспомнил о госте, Кэри выдохнула с облегчением.
— Премного рад был познакомиться, — сказал Ригер, вновь кланяясь. Обе руки он прижал к животу, отчего поклон вышел забавным. — Сверр, твоя сестра — чудо. Скажи, кто тот счастливчик, кому она достанется в жены?
Это было сказано нарочно. И по тому, как потемнело, исказилось с трудом сдерживаемой яростью, лицо Сверра, Кэри поняла: Ригер подтвердил свою догадку.
Он пробыл в кабинете отца недолго. И Сверр сам проводил гостя к двери, а вернулся злым…
— Что ты ему наговорила? — он вцепился в плечи и тряхнул.
— Ничего. Я делала то, что ты мне велел. Развлекала гостя.
В последний миг Сверр придержал руку, и пощечина получилась звонкой, но не болезненной. Губы треснули, и Кэри слизала капельку крови.
— Он меня узнал, — повторила она, не позволяя себе отвести взгляд. И Сверр дрогнул первым.
— Извини, — он провел мизинцем по лопнувшей губе, снимая кровь. — Ты же знаешь, как мне неприятна сама мысль о том, чтобы с тобой расстаться.
Знает.
И понимает, что Сверр никогда не отпустит ее.
— Я подумал, что ты захотела уйти… намекнула этому…
— Он мерзок.
— Мерзок, — согласился Сверр, не убирая пальцы. — Отвратителен просто, но при всем том безусловно полезен.
— Зачем он тебе?
Кэри опустилась в кресло, пытаясь унять дрожь в руках.
— Это наши дела, милая сестрица, — Сверр присел на ковер и голову запрокинул. Он смотрел на Кэри снизу вверх со странной болезненной нежностью, которая пугала ее сильнее обычных приступов. — И ты ошиблась, он не мог тебя узнать.
Кэри покачала головой и, преодолев страх, коснулась светлых волос. Сверру это нравилось.
— Нет. Он… промолчал. Пока, но я…
— Почуяла, верно?
— Да.
— В тебе наша кровь, — перехватив ее руку, Сверр провел по ладони большим пальцем, он играл с линиями ее судьбы, следуя им и вычерчивая новые. — Хоть ты и выродок, но в тебе наша кровь. Она подсказала?
— Да.
— Не бойся, — Сверр прижался к ладони губами. — Ригер будет молчать. Я ему нужен не меньше, чем он мне.
— А если…
— Верь мне, Кэри. Пока я жив, Ригер не раскроет рта.
Вот только Сверр не предполагал, что жить ему осталось не так и долго.

Кэри вздохнула и остановилась.
Хватит.
Надо остановиться. Успокоиться. И решить, что делать дальше. Выбор, в общем-то, не так уж и велик. Промолчать и заплатить?
Пятьдесят фунтов — не такая уж большая сумма…
Кэри сняла с полки фигурку оленя. Серебряный. И веса немалого. Конечно, пятьдесят фунтов за него не дадут, но в доме найдутся и более ценные вещи. Но воровать у мужа… противно. И повертев оленя — фигурка явно нуждалась в чистке — Кэри вернула его на место. Конечно, можно просто попросить денег. Соврать про платье, шляпку, шубку… она давно научилась говорить то, что мужчины готовы слышать. Но и лгать Брокку не хотелось.
Он, конечно, зануда.
И сноб.
И муж отвратительный, но… дело ведь не в нем.
— Платить нельзя, — сказала Кэри самой себе и зябко повела плечами.
Сквозило. Старые рамы рассохлись, и из невидимых щелей тянуло холодом.
— Нельзя платить, — повторила Кэри чуть более уверенно. — Он не отстанет.
И пятидесяти фунтов ему хватит ненадолго. Ригер вернутся. Сколько потребует в следующий раз? Сто? Сто пятьдесят? Он будет приходить снова и снова, выматывая нервы, пока однажды не попросит слишком много.
— Сверр бы его убил, — Кэри коснулась оленухи, тоже серебряной и потемневшей от времени. Проведя пальцем по каминной полке, Кэри поморщилась: пыли было изрядно.
Убить…
Она никогда никого не убивала, но…
…наверняка, в доме мадам Лекшиц по-прежнему собираются игроки. Выйти из дому. Нанять экипаж.
Добраться.
И попросить о встрече.
Вряд ли муж заметит ее отсутствие. И Кэри чувствовала — ей не откажут. Но что попросят взамен на помощь? И не получится ли, что она попадет в зависимость от человека, куда более опасного, нежели Ригер с его жаждой наживы и мечтой об огромном выигрыше?
Нет.
Нельзя и думать о возвращении.
— Остается одно, — она оставила оленье семейство, подвинув фигурки друг к другу — это показалось правильным. — Признаться.
Брокк… она слишком мало знает о своем муже, чтобы понять, как он поступит.
Разозлится?
Несомненно.
Кэри подошла к окну, затянутому серым кружевом мороза. Осень досчитывала последние дни. И скоро день рожденья…
…Сверр всегда ждал полуночи и пробирался в ее комнату, ставил на подушку коробку, перевязанную синей лентой. Трогал кончик носа и, когда Кэри открывала глаза, говорил:
— С днем рожденья, сестренка.
Его подарки были просты, но…
…Сверра больше нет. И подарков тоже не будет. И самого дня рождения…
— Я его ненавижу, — Кэри сжала кулаки, до боли в пальцах, в коже, смятой ногтями. — Ненавижу. Из-за него все…
Она признается.
Дождется Брокка, сколь бы надолго он не задержался у своей любовницы. И хорошо бы ему вернуться в настроении… тогда, возможно, он разозлится не очень сильно.
Что сделает?
Будет кричать? Ударит?
Какая разница… хуже, чем тогда, когда Сверр сорвался, точно не будет. И если так, то Кэри выдержит. Правда, в отличие от Сверра, вряд ли муж станет просить прощения.
И носить Кэри шоколадное печенье.
Розы.
Стеклянный шар с бабочкой внутри. И сидя у постели, не будет читать вслух…
Сверра нет.
Кэри прижалась лбом к холодному стеклу и заморгала часто-часто. Что с ней происходит? Почему сейчас, здесь, ей невыносимо больно оттого, что Сверр умер?
Она ненавидела его.
И все-таки любила.

Глава 14

Таннис несколько опасалась, что пленник сбежит. Все-таки не так уж много она знала о псах, и вдруг бы именно этот чудесным образом сумел разобраться с замком, или решетку выломал, или сделал еще что-то, и теперь, покинув клетку, устроил засаду.
Она шла медленно, прислушиваясь к каждому звуку, надеясь уловить неладное и сбежать.
— Я вас слышу, — окликнул ее Кейрен, когда до зала оставался еще добрый десяток шагов. Вот собака!
— У вас гремит там что-то… и шелестит… надеюсь, вы озаботились добыть еды? Я, признаться, весьма голоден.
Масло в лампе почти закончилось, и рыжий язычок пламени то кренился, сползая по черному жгуту фитиля, то вытягивался из последних сил, то вовсе срывался, грозя погаснуть. Вздрагивал неровный узкий круг света, выхватывая грязный камень пола и прутья.
— Доброго дня, леди, — Кейрен отвесил церемонный поклон. — Надеюсь, ваш день более удался, нежели мой.
Он стоял у решетки, высокий и нелепый в этом наряде. Штаны были широки и коротковаты, а свитер съехал и из растянутой горловины выглядывало белое плечо Кейрена. Он же кутался в одеяло и дрожал.
— И тебе здравствуй, — буркнула Таннис, сбрасывая сумки на стол.
Тяжелые.
И пока волокла, плечи затекли. Таннис пошевелила левой рукой, помахала правой. Согнулась и разогнулась, разведя руки в стороны.
— Занимательно, — Кейрен наблюдал за ней с явно насмешкой. — Должен вам сказать, что прежде мне не случалось встречать женщин, подобных вам.
Это он льстит или хамит? Таннис покосилась на пленника, но разглядеть выражение его лица не получалось. Света надо бы добавить.
Факелы, завернутые в промасленную холстину, лежали в тайнике. И Таннис в который раз мысленно поблагодарила Войтеха за предусмотрительность.
— Очаровательно, — пробормотал Кейрен, когда пламя осветило нижний и, поговаривали, тайный уровень арестного дома. — Леди, не будете ли вы столь любезны объяснить мне, куда именно я попал? Как-то, знаете ли, неуютно себя ощущаю в столь… необычном антураже. Остается надеяться, что вы не собираетесь использовать вот те крайне занимательные предметы по прямому их назначению.
Кейрен указал на стену со щипцами.
— Слушай, — Таннис стянула косынку и запустила пальцы в волосы. — Чего тебе от меня надо?
Веселится он.
Шутит.
А ей вот вовсе не до смеха…
— В ближайшей перспективе, — Кейрен сел на пол, сунув под тощий зад одеяло. Ноги он скрестил, а руки, просунув сквозь прутья, прижал к стеклу лампы. — Мне нужно, чтобы вы меня покормили. Возможно, дали одежду более… приемлемую. В отдаленной — чтобы отпустили на свободу. Если уж говорить совсем откровенно, я бы не отказался от сотрудничества с вами.
Откровенно, значит.
— В гробу я видала такое сотрудничество, — Таннис вернулась к сумкам, которые следовало разобрать. Она вынимала жестянки с консервированным мясом, коробки яичного порошка, смеси для пудингов, пакеты с сухарями… картофельной мукой… крупы…
Сотрудничество.
Знает она, чем это сотрудничество заканчивается.
Да, не виселица… Малыша и вправду пощадили, наградив десятью годами тюремной баржи. Вернулся, правда, через шесть. Постаревший до срока, скособоченный, со спиной, исполосованной шрамами, со стертыми запястьями, на которых оставался след кандалов. Беззубый и страшный, он вызывал не ненависть, но жалость.
— Что, — просипел он, увидев Таннис. — Поглумиться хошь?
Голос его и тот был сиплым, сорванным.
— Нет, — ответила она. — Посмотреть хочу. И стоило оно того?
Сдать всех взамен на этакую милость.
Малыш не ответил, закашлялся, и кашель сотрясал тощее его тело, едва ли не пополам переламывая. На кулаках же, которыми Малыш зажимал беззубый рот, остались красные пятна крови.
На свободе продержался он месяц, а потом замерз. Почему он не спустился к тайникам, Таннис не знала. Быть может, опасался, что Войтех и с того света отомстит, а может не думал, что под землей сохранилось хоть что-то.
Как бы там ни было, но сотрудничать с ищейками Таннис не желает. Уж лучше честная виселица, чем этакое кривое милосердие. Хотя, конечно, и на помост она не спешит.
— Мне кажется, или что-то произошло? — Кейрен не собирался сдаваться. Он прохаживался вдоль решетки, и движения его были плавными, мягкими, словно и сейчас, взаперти, Кейрен охотился.
— Произошло.
— Что?
— Тебе что за дело?
Он тряхнул головой, и светлые волосы растрепались. Забавный он… и чем-то на Войтеха похож. Тот тоже никак не мог на месте усидеть. И даже на стуле своем не сидел неподвижно, то нож в руках вертел, то ногой мотал, то пересыпал из горсти в горсть мелочевку.
— Ты злишься, — отметил Кейрен, останавливаясь в углу клетки. — Я слышал эхо взрыва…
И теперь думает, что Таннис возьмет и по доброте душевной все ему выложит? Может, ей еще и поплакаться о своих бедах у него на груди?
Она фыркнула, до того нелепой показалась мысль, и отвернулась.
— Злишься и расстроена, — замолкать Кейрен не собирался. — А судя по количеству принесенной тобой еды, твой изначальный план претерпел некоторые изменения. И под землей тебе придется остаться на куда более долгий срок, нежели ты рассчитывала изначально.
Таннис молча отправляла покупки в старый шкаф, в котором некогда хранились бумаги — их остатки сжег еще Войтех.
— Следовательно, — Кейрен взялся за прутья, — меня ты тоже не отпустишь. Таннис, поскольку нам некоторое время придется выносить общество друг друга, предлагаю заключить перемирие.
Жаровня успела изрядно запылиться. А вот черный уголь, прикрытый куском парусины, выглядел так, будто положили его только вчера.
— Я не враг тебе.
— А кто? — нервы Таннис были натянуты. Еще немного и она взорвется. — Скажешь, друг?
— Не скажу, — серьезно ответил Кейрен. — Но я здесь оказался не по своей воле.
Верно.
Он не виноват в том, что родители Таннис погибли, а дом взорвался, что ее ищет полиция и люди Грента, и как знать, кто найдет первым… что ей придется торчать под землей недели, если не месяцы… и ему хуже, он-то не привык прятаться.
— Слушай, — злость ушла, осталась лишь безмерная усталость. — Нет у меня настроения языком трепаться… и все дерьмово, а может стать и того дерьмовей. Ты не при делах, конечно, только все равно влип. И верно сказал, мы тут надолго застряли. Есть хочешь?
— Хочу.
Таннис развернула вощеную бумагу. Сало, как и учил Войтех, она нарезала тонюсенькими полупрозрачными ломтиками. Аккуратно очистив луковицу, она разделила ее пополам. И хлеб, почти свежий, слегка примявшийся только, разломала.
— Вот, — она протянула Кейрену ломоть, и сало дала, и луковицу, и фляжку протянула.
За водой придется тащиться к старому колодцу, Таннис очень надеялась, что за прошедшие годы он не успел зацвести.
— Что это? — Кейрен приподнял тонкий ломтик, понюхал и брезгливо скривился.
Чеснок ему не нравится? Так с чесноком вкуснее… и вообще, сало у папаши Шутгара хорошее, правильное. Так Войтех говорил, и Таннис ему верила.
— Сало.
— Что?
— Свиной жир, — подсказала она, отправляя кусок в рот. — Засоленный. С приправами.
Вкусный и сытный.
Таннис заставила себя жевать медленно.
— Это едят? — Кейрен покосился на нее, словно подозревая в том, что Таннис желает его отравить. И сам себе ответил. — Похоже, что едят… знаешь, я бы предпочел что-нибудь более привычное.
— Что?
Ее живот урчал громко и неприлично, но с голодом не поспоришь. Таннис вторые сутки на ногах и лечь выйдет еще не скоро. А этот морду кривит. Не хочет есть, пусть себе не ест.
— Например, омлет… или хотя бы сэндвич… согласен просто на белый хлеб с маслом.
Омлет ему…
С гренками и этими, как их, лобстерами.
— Но кажется, мне придется довольствоваться тем, что есть, — Кейрен зажал пальцами нос и зажмурился. Кусал он осторожно, и жевал так, что Таннис испытала острый укол жалости.
Тяжело ему придется-то. Ничего, как-нибудь да привыкнет.
— Специфично, — сказал он, с явным трудом проглотив завтрак. — Знаете, в моем клубе подают крайне любопытное блюдо. Жареные ягнячьи яички. И находятся охотники, которые утверждают, что вкус этого блюда всецело искупает некоторую его экзотичность. Но я так и не решился его попробовать.
Жареные яйца барана? Мерзость какая. Таннис передернуло от одной мысли о том, что кто-то такое ест.
— В следующее свое посещение, возможно, и рискну.
— Жуть, — буркнула Таннис. А Кейрен лишь пожал плечами. Он доедал быстро, откусывал большие куски и, не прожевывая, глотал.
— Я потом каши сварю, — ей вдруг стало совестно, самую малость, конечно, но все же… он — нежный, к той жизни, к которой Таннис привыкла, вовсе не приспособленный, но держится хорошо. — Овсянку ешь?
— Кажется, — Кейрен смотрел на жирные пальцы и решился, вытер об одеяло, — я скоро буду есть все.
А к луковице и не прикоснулся.
Ну и дурень.
Вслух Таннис ничего не сказала, но дожевав свою половину, демонстративно облизала пальцы.
— Ты весьма непосредственна, — заметил Кейрен, возвращаясь к почти погасшей лампе. — Но в чем-то это импонирует.
Если он ждал, что Таннис оскорбится, то не дождался. Ей было чем заняться. По-прежнему молча она вытащила оцинкованное ведро и, усевшись на лавочку, принялась его чистить. Ей нужно было сорвать на ком-то свое раздражение, если не на Кейрене, то хотя бы на ведре. И грязь под скребком отходила легко.
— Возможно… — Кейрен взъерошил волосы. — Я мог бы поучаствовать в организации нашего… быта. Помочь тебе.
— Чем?
— Не знаю, — он пожал плечами, и одеяло свалилось на землю. — Ты скажи, чем.
— Для начала помолчи хотя бы пять минут.
Раздражение прорывалось. И скребок, вывернувшись из пальцев, упал.
— Проклятье! — Таннис пнула ведро, которое от пинка откатилось к клетке, Кейрен поднял, поставил и, убрав руки за спину, кивком указал на ведро.
Он и от решетки отступил.
Издевается?
— Знаешь, что?
Он приподнял бровь.
— Иди ты на…
Подхватив злосчастное ведро, Таннис выбежала из зала. Хотелось драться. Или спрятаться и пореветь вволю… как тогда, когда…
Воспоминание было несвоевременным, и по щеке поползла-таки слеза, которую Таннис смахнула рукавом. Надо успокоиться.
Досчитать до ста.
И вспомнить, как Войтех с насмешкой приговаривал:
— Жизнь — такое дело… как бы плохо ни было, помни, что может стать еще хуже.
Или могло.
Бомба, собранная Патриком, не взорвалась в руках. И там, на складах, Таннис не взяли. Она не погибла и в сегодняшнем взрыве. От Томаса ушла… и папаша Шутгар вспомнил ее, предупредил.
Она жива и при деньгах.
А остальное… как-нибудь да сладится.
Но присев у колодца, Таннис смахнула вторую слезу. И все-таки разревелась.
Родителей жаль. Пусть они порой бесили, особенно мамаша с ее вечным недовольством и воплями. А отец — бездействием, какой-то снулой покорностью судьбе, но… это ее, Таннис, родители. Они были всегда и, порой казалось, что Таннис в жизни не вырвется из-под их опеки.
Вырвалась.
Вырвали.
Слезы лились, и Таннис, уже не пытаясь себя сдержать, всхлипывала… здесь можно. Не подсмотрят. Не услышат. Не сочтут слабой.
Да и некому.
Почему так? Почему все, кто был дорог, уходят? Сначала Войтех и остальные, пусть бы к ним Таннис не испытывала особой привязанности, но ведь свои же, почти семья… а теперь вот и семья. Она плакала долго, как ей показалось — целую вечность, до тех пор, пока слезы не закончились сами собой. Глаза болели, словно в них песка насыпали, а нос распух и размок. И Таннис, сидя на краю колодца, икала, терла этот несчастный нос, хватала воздух ртом и выговаривала себя за глупость и слабость.
Слезы ей не помогут.
Таннис заставила себя подняться. Она осмотрела колодец, который ничуть не изменился, разве что оковы белесого подземного мха добрались уже до края. Кладка слегка треснула, посыпалась, но ворот уцелел, и ржавая цепь выглядела достаточно прочной, чтобы удержать ведро. Оно рухнуло в черные глубины с громким лязгом.
Колодец, как и камеры, нашел Войтех.
И темная вода, кисловатая на вкус, отдавала металлом. Войтех утверждал, что колодец спускается до самых подземных источников, тех, что питают реку. Но в отличие от реки, источники были чисты, а вода — вполне пригодна для питья.
Ведро подымалось тяжело, скрипел ворот, цепь накладывала виток за витком, роняя пыль ржавчины, а холодная разъеденная сыростью рукоять норовила выскользнуть из рук. Но Таннис, все еще всхлипывая — обида истаяла, но не отпустила вовсе — держала крепко. Сама эта борьба, пусть бы с колодцем, ведром и воротом, странным образом возвращала силы. И когда наполненное ледяной водой ведро стало на краю колодца, Таннис выдохнула.
Лицо умыла.
Напилась до боли в зубах — ледяная, сладкая… знакомая такая по вкусу вода.
Хорошо. Все у нее получится и… Грента она достанет, если не сама, то… есть Кейрен. Он ищейка и сдавать своих нехорошо, но… Грент — не свой. Он чужак. И скотина. Но не просто скотина, а та, которая делает бомбы…
Кейрен ждал, сидя на прежнем месте. Вот только обличье сменил. И Таннис от удивления едва ведро из рук не выпустила. Нет, она, конечно, слышала, что псы на такое способны, но… слышать — это одно, а вот своими глазами.
Кейрен поднялся и потянулся.
Здоровый какой… На собаку и вправду похож, на борзую, из тех, что на ипподроме за зайцами носятся. Только эта борзая размером с пони. И в чешуе. А по спине иглы торчат, точно грива.
— Это и вправду ты? — Таннис поставила ведро и подошла к клетке, осторожно, бочком.
Пес сел и склонил голову на бок. Оскалился.
Смеется?
Похоже. Морда вон какая, длинная, тощая и нос с горбинкой, ну точь-в-точь как у борзой.
— А потрогать можно?
Кейрен просунул нос между прутьев.
— Не укусишь?
Фыркнул. И вновь оскалился. Точно, смеется… а хвост у него длинный и с кисточкой. Таннис протянула руку, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.
— Я… я просто никогда раньше…
Морду покрывали иглы, вроде и металлические, но мягкие. Таннис провела по ним кончиками пальцев, и иглы поднимались вслед за прикосновением, пальцы они слегка покалывали, но было не неприятно, скорее уж щекотно.
— Извини, что я на тебя сорвалась, — Таннис погладила широкий лоб и дотянулась до острых ушей. — Просто… все пошло не так.
А глаза у него прежние, человеческие. И в них Таннис видится тень сочувствия. Кейрен прижимается к решетке, позволяя коснуться чешуи. Наощупь она теплая и отчего-то мягкая. Ромбовидные чешуйки, наползающие одна на другую, прогибаются под прутьями.
— Тебе не больно?
Кейрен покачал головой.
Иглы острые, и Таннис, уколов палец, ойкнула, сунула в рот. А Кейрен вздохнул и сел. Длинный хвост его обвил лапы, и кисточка смешно повисла.
— А почему ты вдруг решил… ну… облик сменить?
Приоткрыв пасть, он выдохнул. И облачко пара рассеялось в воздухе.
— Замерз?
Кейрен кивнул.
— Прости, я… принесла одежды. И одеяла надо посмотреть. Я вроде и старалась их выветривать, чтобы не плесневели. Сама не знаю, почему… кому они нужны уже? Все умерли… впрочем, тебе вряд ли интересно.
Пес слабо зарычал, и Таннис села рядом с клеткой. С человеком разговаривать сложнее, человеку приходится доверять, а как верить, когда все вокруг враги? Пес же…
— Пить хочешь? — она отошла за кружкой и, зачерпнув, протянула Кейрену. Воду он нюхал долго, кривился, но все же решился попробовать.
Забавный.
И Таннис, просунув руку между прутьями, дотянулась до кисточки. А Кейрен хвост отдернул и спрятал. Уставился этак, с упреком. И по чешуе дрожь пробежала.
— Одеяла, помню… сейчас.
Очередной Тайник, устроенный Войтехом — Таннис не была уверена, что знает обо всех его схронах — уцелел. И старый сундук, окованный широкими полосами железа, выглядел почти так же, как шесть лет тому. За прошедшие годы он ничуть не полегчал. Вытаскивать пришлось, упираясь обеими ногами в стену. И то сундук выползал медленно, со скрежетом и скрипом. Одеяла, пересыпанные чернотравником, превратившимся в прах, но не утратившим свой резкий едкий запах, уцелели. Таннис вытаскивала их по одному, кое-как отряхивала и несла к жаровне. Конечно, от сырых одеял толку немного, но над жаровней они просохнут быстро, а там…
Кейрен, вернувший прежнее, человеческое обличье, наблюдал за ней, не делая попыток заговорить. Но надолго его не хватило.
— Что это за место, — спросил он и добавил. — Конечно, если это не тайна.
— Не тайна, — Таннис наполняла жаровню кусками угля. Запасов его по уверениям Войтеха должно хватить на несколько дней, а там придется идти к докам, ловить баржу. — Клеренкауэльский арестный дом. Был когда-то.
— Никогда не слышал.
— А до него, вроде, королевская тюрьма… давно… в древние времена.
Под уголь Таннис сунула бумаги и щепу. Промасленная веревка, которую Войтех использовал вместо фитиля, лежала на месте. И Таннис отпилила кусок, растрепала волокна, чтобы горели лучше.
— В совсем древние… еще до смуты… и до пожара. Войтех говорил, что после пожара ваши ушли за реку и там начали отстраивать город. А Нижний людям бросили.
— Может и так. Я не слишком хорошо историю знаю… жаль.
— Мерзнешь?
— Мерзну, — не стал отрицать Кейрен и зябко повел плечами. — Я… вообще плохо холод переношу.
— А я слышала, вы голыми на снегу спать можете.
Таннис не без труда сдвинула жаровню с места. Подтащив ее как можно ближе к решетке, она предложила:
— Грейся.
— Спасибо, — отказываться Кейрен не стал и, протянув руки к углям, блаженно зажмурился. — А на снегу… мои братья могут.
— А ты?
— А я нет.
И снова воцарилось молчание. Тишину нарушал треск пламени, далекий, но меж тем явный голос воды, которая давным-давно обжила нижние ярусы подземного города. Шелест осыпающегося камня и собственное дыхание Таннис.
— Это место нашел Войтех, — она вдруг поняла, что если будет молчать, то вновь расплачется, а плакать на глазах у ищейки — унизительно. Не нуждается Таннис в его жалости.
— Войтех — твой друг?
— Был… когда-то.
— Что с ним случилось?
Руки Кейрена теряли былую бледность, а ладони и вовсе покраснели. Огонь в жаровне разгорался, и воздух над ней дрожал. Таннис, подвинув скамеечку, присела по другую сторону жаровни.
Она ведь тоже замерзла.
Она забыла, до чего холодно в подземельях.
— Повесили, — ответила Таннис на вопрос и, подтянув верхнее одеяло из стопки, закрепила его на крюке. Крючья делал Малыш, он вечно в кузнечных цехах подвизался. И приходил, пропахший металлом, окалиной, углем и потом. Тогда ему было восемь, но шкура на руках из-за въевшейся угольной пыли стала жесткой, пошла трещинами. Левое запястье Малыша пересекал красный рубец, а старая рубаха зияла многими дырочками, словно ее моль поточила.
Не моль — искры.
— Войтех был старше нас всех. Четырнадцать лет.
— А тебе? — Кейрен медленно сжал и разжал кулаки.
— Мне… восемь, когда мы встретились. И двенадцать, когда его не стало.
Таннис сунула ладони меж колен. Так, на корточках, она могла сидеть долго, и Войтех смеялся, что, даже если вытащить из-под задницы Таннис лавочку, та не заметит разницы.
— И да, он заслужил виселицу, если хочешь знать… по вашим законам.
— Закон не для нас, — мягко заметил Кейрен. — Закон для всех.
— Ага, конечно…
— Как вы познакомились? — Кейрен отвел взгляд, но от решетки не отступил, и держал его вовсе не жар, исходивший от угля.
— Обыкновенно…
…в многоквартирных домах царит свое равновесие, шаткое, на грани хаоса, но все же равновесие. И ссоры, которые время от времени вспыхивают, и пьяные драки, — часть его. Здесь, при всем многообразии обитателей, все всех знают, и оттого чужаки, появление которых не такая уж редкость, сразу оказываются на виду.
Войтех был чужаком.
Он сидел на лестнице, опираясь на стену и уперев ноги в кованые перила.
— Пропусти, — Таннис спешила.
Сегодня она разоспалась — уже почти рассвело, а Таннис еще к мостам добираться. Старуха же, с которой Таннис сговаривалась, не станет ждать, отдаст салат другим девчонкам, благо, желающих хватает. И Таннис останется без заработка.
— Куда идешь? — поинтересовался высокий худой парень в черной кожанке, почти новой, с железными заклепками на лацканах и латками на локтях. Таннис как-то сразу сообразила, что латки эти для красоты стоят.
— Не твое дело.
— Не скажешь, — спокойно ответил парень, — не пущу. Хотя… дай угадаю, к пристани? Салат, небось, привезли? И охота тебе возиться?
Неохота. Вставать затемно. Бежать. Слушать ворчание старухи, перебирать пучки свежего хрупкого салата, который надобно промыть и тщательно, чтобы ни комочка земляного не осталось. Вода ледяная, и пальцы сведет судорога… а потом еще к рынку нестись. И толкаться, выискивая местечко или отстаивая от других, кому оно тоже надобно… хорошо, если без драки уступят. Орать, срывать голос, расхваливая салат… продавать пучки и надеяться, что товар разойдется раньше, чем увянет…
— Забудь, — парень поднялся и руку протянул, представляясь: — Войтех.
— Таннис.
Руку он пожал осторожно, словно боялся причинить боль. И то, пальцы у Войтеха были сильными, а рука не по возрасту крупной.
— Пойдем лучше в парк, — предложил он. — Заработаешь больше.
Ей и хотелось верить, и не хотелось.
— Чтоб мне сквозь землю провалиться! — поклялся Войтех, ударив себя кулаком в грудь. И слово сдержал, хотя позже Таннис узнала, что сквозь землю он проваливался частенько и большей частью по собственному желанию.
Под землей вообще было очень даже интересно.
— Что вы делали в парке? — Кейрен слушал ее рассказ очень внимательно, так, словно ему и вправду было не все равно. А Таннис говорила… она давно уже ни с кем не разговаривала, чтобы вот так, просто и глядя в глаза.

Глава 15

Его свидетельница была близка.
И недосягаема.
Она вернулась живой и осталась, сидела рядом, по другую сторону жаровни, возилась с древними изгвазданными до полной потери вида одеялами, пытаясь просушить их. А Кейрен всерьез опасался, что одеяла эти вспыхнут.
Забавная.
И серьезная. Смотрит на угли, время от времени ворочает их металлической палкой с крюком на конце, разбивает крупные, вытаскивает на поверхность рубины нижних, вздыхает. И от дыхания ее над углями поднимаются серые былинки пепла. Они пляшут в раскаленном воздухе, чтобы опуститься на алое ложе.
Его свидетельница была задумчива.
Там, наверху, что-то случилось, наверняка, важное и, возможно, страшное, изменившее ее. Она ведь уходила веселой, а вернулась…
— Чем занимались? Потрошили чистюль, — ответила Таннис, закрепляя на кованых крюках очередное одеяло. На темной дерюге расплывались темные же пятна, о происхождении которых Кейрен велел себе не задумываться. Из одеяла сыпался мелкий сор и сгорал, не успев коснуться углей. — Кроме Войтеха нас было пятеро. Если со мной считать.
Восемь лет.
В семь Кейрена выслали в школу и он, привыкший к домашнему уюту, долго не мог приспособиться к новым порядкам. К тому, что вставать приходится на рассвете, и что будет не старая нянька, скрипом дверей, ворчанием, запахом ментоловой мази для суставов — с возрастом у нее суставы начали болеть всегда, а не только на погоду. К тому, что дортуар — не комната, и делить его приходится с дюжиной мальчишек, каждый из которых сильнее Кейрена.
И что в дортуаре топят редко и едва-едва.
Холод царит постоянный, и малые силы уходят всецело на борьбу с ним.
А в классах ничуть не лучше. Форма тонкая, и шерстяная курточка с эмблемой школы ничуть не греет, а чулки из грубой шерсти вызывают зуд.
Кейрену не хватает усидчивости. И внимания. Он ерзает, отвлекается и остается в классе, когда остальные уходят.
Его дразнят неженкой. Он лезет в драку и проигрывает, почти всегда проигрывает, но все равно лезет. И по вечерам, забравшись под тонкое одеяло, дрожит от холода, обиды и понимания, что жаловаться не станет.
Братья ведь тоже учились и ничего…
— Малыш — самый младшенький, на год моложе меня, — подвесив одеяло над углями — конструкция была грубой, но рабочей — Таннис постукивала по ткани палкой, и каждый удар поднимал облако пыли. — Он на заводе при топке работал, катал тележки с углем. Толстяк старше Войтеха. Он сильным был. Прут этот вот согнуть мог.
Таннис протянула прут к клетке, позволяя оценить толщину. И тут же добавила:
— Правда, тупым был… он даже разговаривал с трудом, но Войтеха слушался. Еще Свищ… и Велька. Велька на гармошке играть умел. И с замками управлялся ловко. Его папаша научил, он поначалу Вельку с собою на дело брал, но потом папашу замели и повесили, вот Велька и один остался.
Она рассказывала о какой-то чужой, невозможной жизни, которую Кейрен и представить не мог. Но слушал. Если Кейрен лучше узнает свою свидетельницу, то поймет, чем зацепить ее.
Правда, времени у них осталось не так и много.
— А у мамки его еще трое. Велька уже думал, что сам пойдет, в одиночку, но тут Войтеха встретил. А Войтех уже с парком придумал. Он вообще головастый был.
Кейрена коробило то, с каким восхищением его свидетельница говорит об этом типе, пусть мертвом, но…
— Ты же бывал в Королевском парке, да?
— Да, — подтвердил Кейрен.
У нее глаза такие яркие…
— Ну да, — она дернула плечом и смахнула со щеки серый лепесток пепла. — Ты ж из верхних… чистеньких… тебя, наверное, через ворота пропускали.
— А тебя нет?
— Нас, — поправила Таннис. — Ты сказал. Кто ж нас пустит-то? Если б приметили, сразу б выкинули.
— За что?
— За то, что оборванцы.
— Королевский парк открыт для всех.
Она рассмеялась, и голос ее, отраженный сводами зала, был звонок.
— Для всех… повеселил… или ты и вправду… для всех… может, верхних и всех пускают, а таких как мы гоняли. И хорошо, если просто погонят, а то ведь и посадить могли. Только Войтех знал особые тропки… и еще мне платье дал. Нарядное. С оборочками.
Растопырив пальцы, Таннис провела руками в воздухе, вырисовывая те самые оборочки.
— Вымыться заставил. У него папаша из аптекарей, когда-то лавку свою имели, а потом пожар случился и лавка сгорела, а банк денег требовал, и пришлось продать все… вот папаша с горя и запил, пока вовсе не упился. А Войтех с матерью переехали к нам… он хорошим был. Учился даже, только бросить пришлось. Мать-то запила… а денег нет. У нас ни у кого денег нет. Но Войтех хорошо все придумал. Меня в платье… и косички еще заплел… и туфельки нарядные…
Она зажмурилась, верно, вспоминая те туфельки, а потом призналась:
— У меня никогда таких вещей не было.
— Платья?
— И платья тоже, — Таннис стряхнула с одеяла пыль. — Тебе, наверное, это все дико, но это единственное платье, которое я вообще надевала. Мы шли в парк и я…
Она вдруг замялась, закусила губу, но потом решительно тряхнула головой.
— Войтех высматривал какого-нибудь типчика, из тех, что сами по себе… мы не лезли к совсем малым, у них брать нечего, а на ор вечно няньки сбегаются. Ну и взрослых не трогали. А вот если кто сам по себе… и еще при форме, вы ж вечно в школьной форме ходите, то тут я появлялась.
Кейрен знал, что происходило дальше, и стиснул зубы, чтобы не высказаться.
— Я подходила и говорила, что моей нянечке стало плохо… и просила помочь…
…ему было десять. Взрослый уже, как самому казалось. Всего год остался до Каменного лога, который сам по себе граница, и до нее-то близко, а значит…
— Велись все… или вот говорила, что у меня сестричка ногу подвернула, надо помочь…
…он привык и к дортуару, и к школьным порядкам, и пусть бы не обзавелся друзьями, как иные, но хотя бы отстоял право быть собой. Единственный настоящий враг — холод, и тот отступил, позволяя Кейрену если не преуспеть в учебе, то хотя бы покинуть список худших учеников.
— Или еще что-нибудь придумывала…
…в парк сбегали все. Кое-кого ловили и пороли, но розги были привычным злом, на которое никто особо не обращал внимания.
Но тот выход был разрешенным.
Каникулы. И пусть бы Кейрена вновь не забрали домой, но хотя бы разрешили пожить в городском доме. Он же взрослый.
Почти.
И управится сам, без присмотра няньки, гувернера и матушки, которая по мнению отца испортила Кейрена чрезмерной опекой. Конечно, ему бы хотелось увидеть всех, и даже братьев, пусть бы прежде встречи с ними особой радости не приносили, но сейчас-то все изменилось. Кейрен вырос на два дюйма. И на пробежке уже не падал после первого круга, задыхаясь.
Сильнее стал.
И сумел бы ответить на их глупые шуточки, но…
…братья служили. И отец был где-то на границе, а матушка — рядом с ним. И Кейрену настоятельно рекомендовали остаться при школе, но… он только представил, как две недели будет слоняться по школьному двору в числе тех редких неудачников, которых оставили …
Нет уж, лучше знакомая тишина городского дома.
И полная свобода.
Тем более что Кейрен знал, как собирается ею распорядиться. Уже год как он собирал деньги. По старой традиции третьего числа каждого месяца в школе появлялся визитер. Отцовский поверенный был высоким строгим человеком, от которого пахло чернилами и бумажной пылью. Он коротко кивал и, вытащив из кармана кожаный бумажник, старый, с вытертым краем, открывал его. Поверенный вытаскивал банкноту и протягивал Кейрену.
Уходил человек, не проронив ни звука, а Кейрен оставался с купюрой.
У денег был особый запах — многих рук, которые касались их, карманов, портмоне… ароматы живого и неживого сплетались вместе, и за каждой купюрой Кейрену виделась своя история.
Он не спешил тратить, хотя в лавке при школе имелось множество искушений: медовые пряники, лакричные леденцы, которые лавочник держал в высокий склянках, шоколадные конфеты, разложенные на бумажных салфетках, лимонад…
Но все эти замечательные вещи меркли перед старинным замком, который Кейрен видел в магазине игрушек, том, что расположен неподалеку от парка. Этот магазин прожил не одну сотню лет, переходя из рук в руки, но хозяева, меняясь, не рисковали менять место. Отец и тот утверждал, что магазин остался точь-в-точь таким, каким был в его далеком детстве, разве что вывеска постарела.
— Я его тоже знаю, — сказала Таннис, и Кейрен вдруг понял, что говорил вслух.
Глупо получилось.
— Там еще над дверью колокольчик висит, — она произнесла это тихо. — Старый-старый. И громкий очень.
— А у продавца ручной ворон есть…
— Он разговаривать умеет!
— Точно.
Нынешний хозяин магазина походил на пирата. Одноногий с красным крючковатым носом, он носил полосатые чулки и длинный жилет с фалдами. А на седые длинные волосы повязывал красную косынку. Деревянная нога его громыхала по старому паркету, и ворон, сидевший на плече хозяина, то и дело раскрывал крылья, кланялся и хрипло спрашивал:
— Што надо?
Магазин старика Тедди был, пожалуй, самым чудесным местом в мире. И Кейрен заглядывал в него каждые выходные. И да, он мог бы приобрести деревянную лошадку на палочке, или даже с полдюжины оловянных солдатиков в форме королевской гвардии. Или механическую обезьяну… позолоченную трубу… барабан…
…деньги копились и возможности Кейрена росли.
А старик встречал его, как старого друга, кивал с порога и отворачивался. Он знал, что и в этот раз Кейрен ничего не купит, что он пришел лишь для того, чтобы убедиться: его замок на месте.
Огромный.
Он занимал целый стол. И короны четырех угловых башен подымались к потолку. Повисал на цепях подъемный мост. Вращался на крыше дома крохотный, с ноготь мизинца, флюгер, свисали со стен нарядные стяги. И во дворе рыцарская конница готовилась к выезду. Сиял доспех. И пики были остры…
Кейрен не смел прикасаться к стенам, сложенным из настоящего камня, или тревожить рыцарей, он садился перед замком и смотрел. А в воображении его гремели битвы.
Замок стоил почти сорок фунтов… у отца деньги были, но Кейрен точно знал — просить бесполезно. И собирал, долго собирал, складывая купюру к купюре, пересчитывая их, пряча под матрасом, пусть бы в школе и не принято было воровство, но чем ближе оказывалась мечта, тем сильнее становился страх.
И однажды Кейрен осознал, что у него получилось.
Сорок фунтов.
Целое состояние в мятых купюрах с изображением Короля. Кейрен знал каждую из них, по запаху, по шершаво бумаге, по нюансам цвета и лоску, который появляется свидетельством касания многих рук. Он пересчитывал их много раз, представляя, как это будет…
…он выйдет из дома. И пройдет по парку, остановится у лотка с засахаренными орешками, но ничего не купит… и у торговца имбирными пряниками, от которых исходит умопомрачительны аромат, немного постоит, преодолевая искушение.
В парке множество торговцев.
И Кейрен снова и снова будет сдерживать себя от того, напоминая об истинной цели. Его замок ждет его. И Кейрен, выбравшись из парка, поднимется вверх по Железной улочке, доберется до угла и привычно кивнет скрипучей вывеске. С прошлого раза та немного побледнеет, а может, напротив, будет сиять яркой новой краской. И витрина магазина игрушек встретит Кейрена радостным блеском.
Кейрен толкнет тугую дверь. Звякнет колокольчик, пробуждая ото сна старика. А ворон на его плече расправит крылья и, поклонившись, скажет:
— Пр-р-ривет!
— Доброго дня, — ответит ему Кейрен и, поклонившись, — он умеет быть вежливым — решительно подойдет к прилавку. Он вытащит стопку купюр и, положив перед стариком, попросит. — Упакуйте мне замок, пожалуйста…
Его доставят в городской дом. И каникулы Кейрена перестанут быть скучны…
— Тебя в парке выпотрошили? — спросила Таннис, когда он замолчал.
Кейрен кивнул.
Выпотрошили. Хорошее слово. Но не было девочки, которая просила о помощи. Просто перед Кейреном вдруг появился высокий мальчишка в рваной рубашке и, положив руку на плечо, велел:
— Идем со мной.
А лавочник, торговавший глиняными свистульками, отвернулся. Потом, позже, он говорил, что ничего-то не видел. Мальчишки? Да мало ли в парке мальчишек. Драка?
Так они всегда дерутся.
Вначале Кейрену показалось, что мальчишка обознался, или шутит, или… что угодно, но… Кейрен попытался вывернуться из цепких его пальцев.
— Отпусти, — попросил он.
— Ага… счас все брошу, — заржал оборванец, выкручивая руку.
А за спиной Кейрена появился еще один, повыше первого, и велел сиплым голосом:
— Монету гони.
— Ты не отдал, — Таннис зло ударила по одеялу, и то едва не сорвалось с крюков. — Ты ж не отдал, правильно?
— Попытался не отдать.
— Сколько их было?
— Пятеро.
С двумя Кейрен еще бы справился. Он научился драться, но… пятеро — слишком много. А он все равно дрался. Отбивался. Молча. С непривычной, несвойственной ему прежде яростью. И боль, которая всегда пугала, перестала что-то значить. Кейрен помнил, как упал, и как его пинали, а он пытался подняться. Но кто-то на руку наступил, и раздался хруст, боль же сделалась вовсе невыносимой.
Кажется, тогда он закричал.
И все равно встал.
На четвереньки. Последнее, что Кейрен запомнил, — удар по голове. И словно хрустнуло что-то внутри. А руки вдруг перестали слушаться. Сознание он потерял не сразу, лежал, видел узколобого парня с разбитым лицом и беззубым ртом, который кривился, но не издавал ни звука. Изо рта на подбородок стекала слюна, смешанная с кровью, а парень наклонялся к Кейрену, пока не заслонил собой и небо, и кругляш солнца, и весь остальной мир. Небытие пришло, но и в нем Кейрен ощущал гнилостное дыхание, запах дешевого табака, столь любимого школьным сторожем, древним и ворчливым, а еще пальцы, которые шарились по карманам.
— Дурак, — Таннис вскочила и отвернулась. — Тебя убить могли!
Могли. И чудом не убили, теперь Кейрен это понимает.
— Не из-за денег, а… — она махнула рукой.
Давнее дело.
Забытое, казалось бы, но Кейрен провел языком по зубам, проверяя, все ли на месте. И на руки посмотрел, согнул и разогнул пальцы.
— Войтех никогда не связывался с теми, кто драться лез.
— Боялся?
Правая все еще плохо работала, и почерк у Кейрена был отвратительны. Впрочем, он был отвратительный и до того случая, но хотя бы оправдание появилось.
— Да что ты понимаешь! Боялся… Войтех ничего не боялся, — она расхаживала по залу, и громкий звук ее шагов рождал эхо. — Он просто знал, что если мы вот так… кого-нибудь, как тебя…
Таннис сжимала и разжимала кулаки.
— То в парке от ищеек не продохнуть будет. И нас повяжут. Или придется залечь и надолго… что с ними стало?
— Не знаю.
— Врешь, — она остановилась у клетки, уперев руки в бока.
Врет.
Кейрен узнавал. Позже, когда получил должность и право заглянуть в архив. В тех бумагах не было ничего секретного, но… он долго не решался поднять их. Чего опасался? Кейрен и сам не знал.
— Дай угадаю, — сказала Таннис. — Их повесили?
— Жалеешь?
Он был не первым ограбленным, и был бы не первым убитым, пусть бы прежде банда Крысолова не выбиралась в парк, предпочитая знакомые лабиринты Нижнего города.
В тот день Кейрену просто-напросто не повезло.
Он очнулся в незнакомой комнате, просторной и белой до рези в глазах. И открыв глаза удивился — Кейрен четко понимал, что должен находиться в парке. А тут… высокий потолок с солнечными пятнами. Окно где-то рядом, от него тянет свежим ветром. Под рукой жесткая ткань простыни.
И тепло.
Голова слегка кружилась, но и только. Кейрен хотел сесть в постели, но не смог. Попробовал дотянуться до шнура, и не сумел руку поднять.
Его тело больше его не слушалось.
От страха Кейрен заскулил. И на зов его, детский, беспомощный, пришла мама, хотя она никак не могла быть в это странной комнате, потому как вместе с папой находилась на южной границе.
— Тише, маленький мой, — мама склонилась над ним, и ее прохладная рука легла на лоб. От мамы пахло молоком, медом и еще больницей. Этот последний запах напугал Кейрена.
А еще мама плакала.
Позже он узнал, что не приходил в сознание неделю. А доктора, которыми наполнился дом на Стальном переулке, советовали оставить зряшнюю надежду.
Переломы. И пробитый череп.
Королевский военный госпиталь и лучший хирург.
Операция длившаяся несколько часов. Кейрен не умер, и это уже хорошо… шансы были невелики. А Кейрен никогда не отличался силой или выносливостью, но выжил.
Ждали.
Надеялись. Верили.
Все вернулись. Мама, отец и братья, они по очереди оставались рядом с Кейреном, даже когда он открыл глаза. И братья больше не смеялись над ним, а Райдо, самый беспокойный из всех, злился, он сдерживал живое железо, но то прорывалось иглами, каплями на щеках, чешуей, которой стремительно обрастали пальцы.
Но впервые злились не на Кейрена.
— Все будет хорошо, — пообещал Райдо, и Кейрен ему не поверил.
Будет ли?
Он не способен пошевелить пальцами, и говорит с трудом. Собственный язык стал тяжелым, неловким, а губы и вовсе будто мертвые. Каждый день Кейрен пытается произнести свое имя, но из горла вырывается то скулеж, то рычание. Но он пробует снова и снова.
Вместе с мамой.
Она почти поселилась в госпитале, а если бы не отец, то и поселилась бы. Мама приносит книги, и нарочито веселым бодрым голосом читает их. И заставляет Кейрена повторять слова.
Слоги.
День за днем. Раз за разом. Мама разминает стопы и ладони, давит, вынуждая шевелить пальцами, ведь хирург, тот самый, который спас Кейрену жизнь, утверждает, что восстановление возможно.
И маму сменяют братья.
Они вновь шутят, но осторожно, боясь задеть его неловким словом. Братья сажают в постели. Поднимают. Сгибают руки и ноги, заставляя тело вспоминать забытые движения.
Когда рана на голове заживает, и сломанные кости срастаются, Кейрена отпускают домой. К экипажу несет отец, и держит на руках. Он садится у окна, и Кейрен, опираясь затылком на отцовское плечо, смотрит на город.
Экипаж едет нарочно медленно и кружным путем.
А в комнате Кейрена его ждет замок. Вот только волшебство поблекло. Каменные стены? Подделка. И башни не способны защитить. А рыцарский доспех — всего-навсего посеребренная латунь.
— Но ты поднялся, — Таннис смотрит с жалостью.
— Спустя полгода я научился сидеть. Еще полгода — и смог ходить. Меня собирались исключить из школы, и отец был согласен. Он не хотел больше рисковать, но… я настоял, что смогу вернуться.
Еще год ушел, чтобы получить разрешение доктора.
И убедить отца.
Мать, которая теперь вздрагивала, стоило Кейрену немного простыть.
Новый класс, в котором Кейрен выделялся ростом. Он был старше своих одноклассников, но учеба давалась с трудом, сказывался удар по голове. И ему вновь мягко посоветовали отступить.
— Но я удержался, — Кейрен не чувствовал гордости, скорее он тогдашний у себя нынешнего вызывал удивление этим нечеловеческим упорством.
— А меня Войтех учил. У него сохранился букварь… и другие книги. А потом еще леди Евгения… — Таннис стащила одеяло и сунула меж прутьев. — Держи. И не смотри ты так, оно чистое.
— И без клопов?
— Без, — без улыбки ответила Таннис. — Твой отец мог бы нанять учителей, чтоб ты не мучился.
— Мог, но… — одеяло было приятно теплым, и Кейрен завернулся в него. — Тогда я не смог бы служить. Есть негласное правило. На службу, не важно, армия, разведка или статские чины, но возьмут лишь того, кто закончил академию. Точнее, возьмут-то любого, но продвинуться не позволят.
— А тебе так служить хотелось?
Она подняла следующее. Одеял было шесть.
И принадлежали они ныне умершим людям.
— Не столько служить, сколько я понимал, что это — мой шанс быть… полезным для рода. И для себя самого. Я пятый сын. И да, со-родичи не бросили бы меня. И отец нашел бы дело, но… я не был бы самостоятелен, понимаешь? Всю жизнь под опекой… это сложно объяснить.
Таннис кивнула.
— Сидел бы на шее у родичей, а они бы тобой командовали.
— Что-то вроде.
Дело не в родичах, дело в том, что Кейрену казалось: если он сдастся, то те, из парка, победят.
Тепло от одеяла уняло дрожь. И камень в желудке начал потихоньку растворяться, да и вообще ситуация, в которую Кейрен угодил, перестала вызывать злость, скорее уж забавной показалась.
Охотничек.
И специалист по разговорам. На откровенность он вызвать попытался… теперь вот сам о себе говорит да такие вещи, о которых предпочел бы умолчать. Но свидетельница Кейрена слушает.
Это хорошо.
— Честно говоря, я надеялся, что Каменный лог все исправит. Когда живое железо пробуждается, то и раны переносятся легче. Мой брат на разрыв-цветке подорвался. Говорили, что на нем живого места не было, но ничего, выжил. Даже шрамов не осталось.
— И как, помогло?
Она ткнула крюком в угли, подняв облако сизого пепла.
— Ну… сложно сказать.
Каменный лог стал еще одной неудачей, но Кейрену ли привыкать?
— Ты же видела, какой я…
— Красивый, — подумав, сказала Таннис. — Синенький…
— Это лазурь.
Эпатажно, если верить матушке. Но более идиотский окрас и представить сложно.
— А пофигу, — примирительно заметила Таннис. — Синенький и блестишь.
Таннис отошла и вернулась с корзиной углей. Корзину, сплетенную из толстых ивовых прутьев, она поставила у ног, сама же присела на низкую резную лавочку.
— Разрешишь взглянуть? — Кейрен указал на лавочку. Где-то он видел подобную. Таннис, пожав плечами, встала и носком ботинка подтянула лавочку к прутьям.
Видел. Определенно.
Антиквариат.
Красное дерево. Резьба. И отсутствующие накладки из слоновой кости.
— Откуда она взялась здесь?
Лавочка успела зарасти грязью, ножки ее разбухли от сырости, а бархат, которым было обтянуто сиденье, превратился в сальную тряпку. В углу же виднелась грубая вырезанная наживо буква «Т».
— Это я пометила, — созналась Таннис. — Чтоб не сперли…
Вряд ли она приблизительно представляла ценность это вещи.
Историю, за ней стоявшую.
И уж точно не испытывала ни к истории, ни к бывшим владельцам пиетета. В Нижнем городе и вправду все было иначе.
— За что повесили твоего друга?
По тому, как изменилось выражение ее лица, Кейрен понял: не следовало задавать этот вопрос.

Глава 16

От мужа пахло смертью. Кэри научилась различать этот сладковатый терпкий аромат, и сейчас, подавшаяся было к супругу, отпрянула.
Бежать.
И остаться.
Она должна поговорить, иначе…
— Прошу прощения, леди, — сказал он, снимая пальто.
Дым. Копоть. Пламя в камине играет, то добираясь до решеток, обвивая их рыжими лозами, то вдруг истаивая, отступая к углям. Решетки накаляются.
— Смотри, — Сверр прижал ладони к прутьям, и раздалось шипение, а в воздухе запахло дымом и еще жареным мясом. Он же, не поморщившись, повернулся к Кэри и повторил:
— Смотри.
На ладони его остались отпечатки прутьев, темные, с краснотой, с оплавленной какой-то кожей, поверх которой проступали капли живого железа. Они наполняли раны, словно вода ров, и когда наполнили до краев, то ушли под кожу.
— Тебе не больно? — Кэри осторожно коснулась свежей, розоватой кожицы.
— Нет.
Запах остался.
А Сверр вдруг схватил ее за руку и прижал к каминной решетке. Запах стал сильнее, и Кэри, крича, задыхалась от него. Ее кожа сгорала, плавилась, и воняла… как же она воняла…
…и шрам остался.
Сейчас почти незаметный, но…
— Могу я чем-то помочь, леди? — вежливо поинтересовался Брокк. И голос его спас от воспоминаний.
— Да. Мне необходимо поговорить с вами. Это… важно.
Кэри подумала, что он откажет, но Брокк кивнул и произнес:
— Пожалуй, и вправду поговорить необходимо. Но вы позволите привести себя в порядок?
Он выглядел уставшим и расстроенным. Одежда измялась и промокла, туфли были в грязи, да и запах, отвратительный запах цеплялся за Брокка. Где бы он ни был, там произошло несчастье.
Но он ли являлся его причиной?
— Что-то случилось?
Нельзя задавать лишних вопросов, но этот сам вырвался у Кэри.
— Случилось, — согласился ее супруг и щеку потер. — Многое случилось, Кэри.
Он впервые назвал ее по имени. А Кэри вдруг захотелось прикоснуться, утешить, но… Брокк сам избегает ее, и на то имеется причина.
— Полчаса, Кэри. Подождешь? — Брокк вдруг шагнул к ней и руку протянул. Пальцы его почти дотронулись до щеки, но… он остановился и отвернулся.
Почему?
— Полчаса, — повторил Брокк. — И мы поговорим.
Полчаса — это немного. Половина круга, разделенного цифрами, и минутная стрелка перебирается от одной бронзовой метки к другой. Привычно шелестит за окном дождь, и в камине горит пламя.
Оно выглядит безопасным.
И Кэри заставляет себя забыть о причиненной некогда боли. Ей надо думать о другом.
Стол. И скатерть.
Ваза с поздними астрами. Белые и желтые цветы отражаются в серебряных зеркалах тарелок. Брокк наверняка голоден и…
…Сверр всю неделю провел рядом с нею. Он сам менял повязки, разворачивая бинты осторожно, медленно, и ватным тампоном очищал ладонь от мази и сукровицы. Уговаривал потерпеть. И пальцами, едва ощутимыми прикосновениями накладывал новый слой мази.
— Прости, — шептал Сверр и касался губами виска. — Прости, Кэри, пожалуйста… я не знаю, что на меня нашло… я клянусь, что больше никогда… только прости.
Она простила.
Тогда еще ей казалось, что все это — случайность, которая не повторится. Он же обещал, что больше не сделает ей больно.
Ложь.
Остановившись перед зеркалом, Кэри убрала за уши длинные пряди.
— Вы выглядите прелестно, — Брокк появился, когда часы пробили четверть девятого. И голос их, тяжелый, гулкий, разлетелся по дому. Вспыхнули газовые рожки, на миг ослепив отраженным в серебре светом.
— Прошу, — Брокк отодвинул стул, помогая сесть.
И пожалуй, впервые со дня свадьбы он оказался так близко, а близость эта смутила Кэри.
— Вы… — надо было что-то сказать, но Кэри опустила взгляд.
Скатерть. Кружевные цветы.
И собственная тень, коснувшаяся ткани, придавшая ей некрасивый серый цвет.
— Я, Кэри, — Брокк не спешил вернуться на свое место. Он стоял за спиной, и Кэри ощущала на себе его взгляд. И теплоту руки, которая замерла над шеей. — Думаю, пришла пора познакомиться чуть ближе. Вы не возражаете?
Кэри покачала головой.
Он успел принять ванну, и прежний злой запах смерти исчез.
…Сверра и вода не способна была от него избавить.
— Не следует меня бояться, — тень прикосновения, не к коже, к волосам, к пряди, которая выскользнула из-за уха и вновь щекочет щеку. Кэри вскинула руку, чтобы убрать ее, и невзначай задела его пальцы. А Брокк отпрянул.
И кажется, тоже смутился.
Он обошел стол и встал у своего места, словно прячась за спинкой стула. Руки за спину сложил.
— Признаться, — после минутного молчания он нарушил тишину, — я не знаю, с чего начать.
— Вы, наверное, устали…
— И думаю, что свадьба эта стала такой же неожиданностью для вас, как и для меня…
— И голодны…
Руда первородная, что Кэри несет?
— …ни для кого не секрет, что вы должны были выйти замуж за Одена. Но обстоятельства… — Брокк все-таки запнулся и тронул пальцами подбородок. А перчатку не снял. Кэри уже успела заметить эту странность: Брокк никогда не снимал перчатку с левой руки.
— В любом случае, вы вправе были ожидать более выгодного предложения, — неожиданно жестко сказал он. — И мужа более…
Замолчал и с раздражением отодвинул стул.
— Достойного вас, — закончил Брокк.
— Я вам совсем не нравлюсь? — она собиралась говорить совсем не о том, но… стало вдруг обидно.
А глаза у него хорошие, светлые, ясные… и ободок по радужке темный. В глазах отражается не Кэри, но стол, и злосчастная кружевная скатерть, ваза с астрами, посуда… свет рожков, преломленный стеклом. Темное вино. И перчатка из светлой кожи.
Брокк не спешит отвечать.
Но Кэри знает, что именно услышит.
…ты выродок, милая, этого не изменить, — Сверр сидит рядом, обнимает ее. И Кэри тепло от его теплоты. Но слезы не проходят, они подкатились к горлу, застряли комом, и стоит разжать зубы, слезы хлынут наружу. — Не огорчайся. Я тебя люблю. И всегда буду рядом.
Он зарывается носом в ее волосы, и этой ночью Кэри нисколько не боится брата. Напротив, его дыхание растапливает ком, и обида уходит сама собой.
— Я никому и никогда не позволю тебя обидеть, — Сверр гладит ее по спине. — И не отдам. Ты моя, Кэри. Ты только моя…
— С вами все в порядке?
— Что?
Кэри очнулась.
Сверр снова солгал. Ушел. Оставил.
Отдал.
— Кэри, — ее муж протянул руку, едва не столкнув вазу. И потревоженные астры затрепетали, роняя на кружево белые и желтые лепестки. А Брокк вытащил из сведенных судорогой пальцев салфетку. Оказывается, Кэри комкала ее… измяла.
Она совершенно не умеет вести себя.
— Кэри, пожалуйста, не надо меня бояться, — кожа перчатки была мягкой и теплой. — Я не обижу тебя. Обещаю.
Никто и никогда не держит обещаний.
Но Кэри кивнула.
— Пожалуй, это место не слишком располагает к беседе. Идем, — Брокк встал, не выпуская ее руки. Он держал осторожно за кончики пальцев, и Кэри поднялась, не желая, чтобы прикосновение это разорвалось.
…держись крепче! — Сверр вцепился в ее руки.
Собственное тело показалось Кэри таким тяжелым, а пальцы — скользкими. И держаться было трудно, еще немного и Кэри выскользнет.
Нельзя.
Тогда она упадет и сломает себе что-нибудь, и Сверра будут ругать. А он же не хотел дурного, он просто нашел птичье гнездо, а в нем — птенцов. Сверр лазил на вершину дуба и, спустившись, сказал, что птенцы смешные. У них большие головы и желтые клювы, которые птенцы широко разевают. Они есть хотят, а мама-птица не возвращается.
И вместе с Кэри Сверр раскапывал лужайку, вытаскивая червей. Набралось много, целый кулек, который Кэри сунула в карман фартука. Сверр предлагал сам его птенцам отнести, но тогда Кэри их не увидит. А ей хотелось, вот только по деревьям она не умела лазить.
Сверр же пообещал втащить.
И тащил…
Уже на самой вершине, смахнув пот с лица, он сказал:
— Ты жуть до чего неповоротливая…
…два кресла стояли у окна, соприкасаясь ножками. Высокие спинки, широкие резные подлокотники. Дерево старое и лак потемнел, а алый бархат поистерся. На нем появился характерный лоск, но кресло все равно выглядело уютным. И Брокк, сев в него, вытянул ноги к окну.
— Не бойся, — повторил.
— Не боюсь.
Почти.
Кресло оказалось удобным. Вот только рука Кэри оказалась свободна и, пытаясь сгладить внезапную неловкость, Кэри принялась расправлять складки на юбке.
Серое платье. Скучное.
И она сама, наверняка, скучна.
Брокк не спешит начинать беседу, разглядывая ее… будто видит впервые…
— Я… — она смотрела на руки, на дрожащие пальцы, которые вновь терзали жесткую ткань, на саму эту ткань грубого плетения… саржа… и манжеты жесткие… пуговки крохотные, отделанные перламутром, и это — единственное украшение. — Я должна вам кое-что рассказать.
Пока он молчит.
И дождь за окном затих, тоже прислушиваясь к словам Кэри.
— Вам это не понравится. И… и мне очень жаль.
Она все же осмелилась бросить взгляд на его лицо. Тени заострили его черты, подчеркнув жесткую линию подбородка и резко очерченные губы. А нос крупный и с горбинкой. Ноздри немного вывернуты, но щеке же — россыпь родинок, словно пятна чернильные.
…когда-то Кэри, сидя перед зеркалом, пыталась родинки оттереть.
Не надо думать о прошлом.
Повернувшись к окну, затянутому серой пеленой дождя, Кэри заговорила. Она хотела рассказать только про игру и Ригера, но как-то так вышло, что… слова цеплялись за слова, вытягивая воспоминания, то горькие, то сладкие.
Смешанные.
И слезы, которые Кэри прятала от себя самой, потекли по щекам.
…ну и чего ты разревелась? — Сверр поднял ее, и Кэри вскрикнула от боли. — Стой смирно. Сейчас пройдет.
Он отряхнул платье от песка и мелкого сора, прилипшего к юбкам. Заставил разжать изрядно разодранные ладони, ощупал пальцы, и предплечья, и плечи, убеждаясь, что все хорошо.
— Больно? — спросил, обнимая. И Кэри уткнулась в его плечо, заскулила. Больно… но боль потихоньку растворялась.
— Скоро совсем пройдет, — Сверр гладил по голове. — Поверь мне.
Ему десять и даже почти одиннадцать. Он взрослый. Ответственный.
И в седле держится хорошо. А Кэри неуклюжая и ее снова лошадь сбросила, да неудачно: нога застряла в стремени.
— Ступить можешь?
Кэри кивнула: она попробует. Слезы лились не столько от боли, которая и вправду была терпимой, сколько от обиды.
— Давай, — Сверр подставил плечо. — Потерпи, маленькая.
Стиснув зубы, Кэри сделала шаг. И едва не взвыла — боль вернулась, а сама нога сделалась словно бы деревянной.
— Стой, — выпустив ее, Сверр встал на колени. — У тебя ступня опухает. Обопрись на меня.
Он расшнуровал ботинок и, невзирая на вой Кэри, стащил его с ноги.
— Вывих. Доктора надо позвать.
Поднявшись, Сверр просто подхватил Кэри на руки и понес. Шагал он широко, и запах менялся, становясь тяжелым, пугающим.
— Все хорошо, маленькая моя, — он усадил Кэри на лавку и подал стек. — Я скоро.
— Стой, — Кэри попыталась его удержать, она уже видела, как изменилось выражение его лица. Сверр вновь стал… другим. И с легкостью стряхнул ее руку, провел кончиком стека по щеке, и когда Кэри зажмурилась, сказал:
— Не бойся. Я никому не позволю обижать тебя.
Кобылица носилась по леваде, то и дело останавливаясь, дразня Сверра. Она выгибала шею и била копытом, оставляя на песке круглые отметины. Подпускала на расстояние вытянутой руки, но не давалась, уносилась прочь. И Кэри наблюдала за этой игрой, убеждая себя, что Сверр сдержится.
Он ведь обещал в прошлый раз.
И не будет ее обманывать.
Сверр хороший, только вспыльчивый и…
Кобылица устала играть и позволила поймать себя. Тихонько заржав, она толкнула Сверра мордой в плечо, а потом попыталась за ухо ухватить. И он провел ладонью по мокрой от пота шее.
— Нельзя обижать Кэри, — сказал он очень тихо. И стек щелкнул по голенищу сапога.
— Сверр, нет! — Кэри вскочила и сделала шаг, едва не рухнув на песок. Она сцепила зубы и заставила себя идти, чудом удерживаясь на ногах. Длинный подол амазонки волочился по песку, и распухшая ступня скользила. — Сверр, пожалуйста, не трогай ее… она… она мне нравится…
Сверр гладил кобылицу, и та стояла смирно, бархатный нос ее касался его щеки, словно лошадь рассказывала о чем-то…
Доверчивая.
— Нет, пожалуйста… ты не должен этого делать.
Кэри не знала, откуда появился нож.
Просто солнце плеснуло светом, и вспыхнула тонкая кромка лезвия, а кобылица, завизжав, встала на дыбы. И кровь запахло. Запах этот заставил Кэри отпрянуть и, потеряв опору, она упала на песок. Горячий. Колючий. Разбитый многими копытами.
— Вставай, — Сверр протянул руку, и пальцы его были в крови. — У этой лошади был дурной норов. И выезжана отвратительно.
Руку пришлось принять.
Он поднял Кэри рывком и, впившись в плечи неожиданно сильно тряхнул ее.
— Никогда не говори мне о том, что я должен, а чего нет.
— Ты… — Кэри не могла отвести взгляда от лошади. Та еще была жива, она пыталась подняться, но вновь и вновь падала на песок. — Ты ее…
Сверр обнял, прижимая к себе, и острие ножа уперлось в спину Кэри.
— Я никому не позволю тебя обидеть.

— Кэри…
Память отступила перед этим голосом, унеся с собой и терпкий аромат крови, и теплоту песка, скользкие ладони Сверра, страх и обиду, детскую, пережитую.
— Не надо плакать, Кэри, — ее муж стоял перед креслом на коленях и слезы вытирал, не платком — пальцами. А перчатку так и не снял.
Он выглядит обеспокоенным.
И наверное, зря она истерику устроила.
— Все… хорошо, — собственный голос стал сиплым, надсаженным.
— Нехорошо, — возразил Брокк, но пальцы его замерли на щеках. Он же встал. Отстранился. И вернулся в свое кресло, которое было рядом, но все же слишком далеко. — Но мы постараемся все исправить.
Он не сердится?
— Возьмите, — Брокк протянул платок и, окинув Кэри взглядом, сказал. — Вам стоит выпить.
И привести себя в порядок. Выглядит она, надо полагать, отвратительно, но Кэри сидела, цеплялась за кресло, будто боялась, что стоит подняться и все вновь изменится. Брокк ушел и вернулся с бокалом вина.
— Я не хотела рассказывать столько… — Кэри мяла платок, чистый, он все же хранил запах ее мужа. — Вы, наверное, вправе меня презирать.
— За что?
Он стоял, держал бокал, заслонял окно, глядя в которое Кэри избежала бы необходимости смотреть на Брокка.
— За… за все.
За то, что она не способна ненавидеть Сверра и уж тем паче, забыть его. Она ведь хотела, но почему-то не получается.
За игры его, в которых Кэри приходилось участвовать.
За Ригера.
И скандал. Он непременно разразится, потому как Ригер теперь не захочет молчать.
За свадьбу, которой не должно было быть… и за нее саму, выродка.
— Возьмите, — Брокк вложил бокал в ее руки, и стекло было теплым от его тепла. — И выпейте. Ваш брат, уж простите за откровенность, явно был не в себе. Он умер, и выражать соболезнования по поводу этой смерти я не стану. Он причинил много зла, уж поверьте.
Кэри верила.
Знала, пожалуй, лучше, чем кто бы то ни было.
— Но не вам отвечать за его поступки.
Брокк все-таки сел.
— И не мне вас судить. И не вам считать себя… выродком, — он накрыл пальцами перчатку, провел по коже, а потом вдруг снял. — Мне казалось, вы знаете. Все знают.
Левая рука Брокка из рода Белого Никеля была железной.
Кэри завороженно смотрела на металлический остов, тончайшие патрубки, его оплетавшие, на сеть из живого железа… Брокк расправил ладонь, позволяя этой сети растянуться, почти разорваться, и медленно сжал кулак.
— Я избегал вас не потому, что вы мне неприятны, — он разгибал палец за пальцем, и отблески света скользили по металлу. — Но потому, что весьма у многих мое уродство вызывает вполне естественное отвращение.
Он замолчал. И Кэри не знала, что ответить.
Уродство?
Рука не выглядела отвратительно, скорее уж необычно… и странно… и совершенно… в рисунке паутины Кэри виделась особая внутренняя гармония. Движения пальцев отличались естественной плавностью. И сама ладонь…
— Вы ее сделали? — преодолев робость, Кэри потянулась к железу, но прикоснуться ей не позволили.
— Я. Сначала хотел просто… деревянную, как люди носят, чтобы внимание не привлекать. Неприятно, когда все смотрят и… первое время я вообще из дому не выходил.
Брокк спешно натянул перчатку.
— Но всю жизнь прятаться не выйдет. Вот и пришлось… что-то придумать. Я пойму, если и вы решите держать дистанцию.
— Из-за руки?
Он разглядывал перчатку, и указательный палец правой руки скользил по линии шва. И Кэри следила и за пальцем, и за швом, выполненным жесткой шелковой нитью. Сама кожа тонкой выделки успела растянуться и пойти тонкими трещинами, которые складывались на внутренней стороне ладони в рисунок.
— Вы должны были выйти замуж не за меня.
— Знаю, — она все еще мяла платок, но слезы исчезли.
— И наверняка, вы разочарованы.
Чем?
— Нет, — ответила Кэри. Но ей не поверили.
— Оден куда лучше подходил вам.
— Почему?
Какой-то не такой у них получается разговор. И ужин, о котором Кэри напрочь забыла, остыл. А вот вино согревалось уже от ее собственных рук. В бокале тонули отблески света, а тени легли у ног.
Больше не было холодно.
И дождь за окном, вновь начавшись, рисовал водяное кружево на стекле. Брокк наблюдал за дождем, а Кэри — за Брокком.
Все было не так, как должно бы, но…
Разве плохо?
— По происхождению. По статусу. По… — Брокк запрокинул голову. — По способности защитить вас… свою семью.
Тень дождя ложилась на его лицо, и кожа обретала синеватый металлический оттенок.
— Дважды я был помолвлен. И обе невесты от меня отказались. Первая — узнав, что моя сестра наполовину альва. Вторая — когда я лишился руки.
— И вы думаете, что и я…
Кэри прикусила губу.
— Вам сложнее, вы не невеста, — жена.
— Пожалуй…
Узоры обручального браслета сроднились с кожей.
— Именно, — Брокк краем глаза заметил ее жест, и подвинул манжет. Он смотрел на застывшее железо со странным выражением на лице, словно раздумывая, как снять его.
Никак.
К счастью.
— Чего вы опасаетесь? — Кэри не знала, имеет ли право задавать ему такие вопросы.
— Пожалуй, того, что однажды вам надоест быть женой калеки, который ко всему много ниже вас по происхождению. Вам захочется иного. И я не вправе буду вас останавливать. Этот брак обречен, Кэри.
— Потому что вы так решили?
Он поклонился.
— Но… — Кэри проглотила обиду. — Мы… хотя бы можем попытаться.
— Вам попытка будет стоить нескольких лет жизни, возможно, что не самых неприятных. Мне она обойдется дороже.
— Вы… просто боитесь!
Кэри вскинула руку и пальцы к губам прижала. Нельзя говорить такое!
— Боюсь, — не стал отрицать Брокк и, протянув руку, коснулся ее ладони. Кожа… под ней металл, но кожа все равно теплая, словно живая. — И поверьте, для этого страха у меня все основания.
— И… что нам делать?
У него красивая улыбка. Печальная только.
— Мы можем попытаться стать друзьями.
Дружить с собственным мужем? Какая нелепость! Но… если ему так будет легче.
— И для начала разберемся с Ригером.
Ладонь Кэри дрогнула, и Брокк поспешно убрал руку.
— Он просил пятьдесят фунтов? Заплатите.
— Но…
Ригеру будет мало! И потратив полученное — а Кэри не сомневалось, что пятидесяти фунтов хватит ему ненадолго — он вернется и попросит больше… и так будет повторяться снова и снова.
— Пейте вино, — велел Брокк.
Он больше не выглядел растерянным и печальным, напротив, улыбка его стала жесткой, а на щеке проступили капли живого железа.
— Пейте. И поймите, я не боюсь скандалов, но мне интересно, сколь далеко готов зайти Ригер… — Брокк упер сложенные щепотью пальцы в подбородок. — Передавая деньги, упомяните невзначай, что я вам не уделяю внимания. Это к слову, правда, хотя и обязуюсь исправиться. Скажите, что я все время провожу в мастерской. У меня какая-то новая идея, но вы не знаете, какая именно… однако я весьма ею увлечен.
— Вы хотите…
— Я хочу, чтобы вы мне подыграли.
— Если он мне поверит, то… заинтересуется вашей работой?
— Именно, — Брокк наклонил голову и пальцы уперлись в висок. Темные швы выделялись на светлой коже перчатки. Белели в полумраке манжеты. Поблескивали искры в камнях запонок.
— И если он проявит интерес…
— Я надеюсь, что он проявит интерес. Кэри, я понимаю, что он — не самый приятный собеседник и ты бы хотела избавиться от него поскорей, но… потерпи. Пожалуйста.
…потерпи, пожалуйста. Сейчас пройдет, — Сверр сидит на корточках. Он стянул рубашку, и солнце гладит тощую белую спину, на которой жилой проступает хребет. Ребра торчат. И треугольники лопаток растягиваю кожу, покрытую сыпью.
Вчера Сверр переел клубники.
И спина чешется, он дергает то левым плечом, то правым, то, позабыв о том, что расчесывать пятна нельзя, тянется к ним. Но сейчас ему не до собственных бед.
Он рвет рубашку, и ткань трещит.
— Потерпи, — повторяет Сверр и оторванный лоскут полощет в воде. А у воды срывает подорожник и, сунув в рот, жует.
Кэри больше не плачет, она сидит, закинув ногу за ногу, и по стопе стекает кровь, красные капли скатываются на песок и в него же уходят. Чистый такой… желтоватый, темный у самой кромки воды. И стекло на солнце сияет ярче алмазов. Кто и когда оставил его?
Кэри не знала.
— Закрой глаза, — просит Сверр, осторожно стирая со ступни и песок, и кровь. А между пальцами застряла ниточка водорослей.
— Зачем?
— Стекло надо вытащить. Лучше не смотри.
И Кэри кивает, она не будет смотреть на ногу и торчащий из ступни осколок. Сверр справится с ним. Он всегда и со всем справляется… он самый лучший.
Кэри отворачивается, она глядит на песок, на воду, которая уже зацвела и обрела неприятный зеленоватый оттенок. На ивы, в воде отраженные. На старое бревно, что зарылось в тину, и можно представить, будто это не бревно, но древнее чудовище, которое ждет добычу…
Боль была резкой. И Кэри дернула ногой.
— Прости! — она едва не опрокинула Сверра на песок, а он показал ей длинный осколок.
Это зуб того чудовища!
— Ты храбрая для девчонки, — Сверр поднес осколок к носу и втянул запах, кисловатый, тревожащий.
— Я крыс боюсь, — призналась Кэри.
Похвала была приятна. И смешно стало оттого, что еще не так давно она дрожала, боясь встречи с братом. Она представляла его другим.
А Сверр замечательный.
И он прикладывает к ране разжеванный подорожник, перевязывает влажной тканью.
— Болит?
— Немного, — Кэри шевелит пальцами.
— До дома дойдешь?
— Дойду.
Сверр помогает натянуть чулок, а вот туфли приходится нести в руке. И подставив плечо, он идет медленно, придерживая Кэри рукой.
— Хорошо, что ты есть, — говорит она, когда впереди показывается громадина дома.
— Хорошо, — соглашается Сверр и, коснувшись щеки носом, повторяет. — Хорошо, что ты есть…
Он разжимает кулак, и на ладони его лежит осколок стекла, длинный и острый… он пропорол кожу, и на длинной царапине вспухали капли крови. Сверр остановился.
— Больно? — Кэри хотела осколок забрать, но он не позволил.
— Нет.
Сверр поднес ладонь к губам и, вдохнув, слизал каплю.
— Что ты делаешь?
— Кровь сладкая. Ты никогда не пробовала?
— Нет.
Ей вдруг становится страшно. Ничего не изменилось. Луг. И дом, который близок. Лужайка. Лавочки. И кружевная беседка, в которую леди Эдганг выходит пить чай. Пара розовых кустов, усыпанные мелкими бутонами…
Небо. Солнце.
Сверр.
Он прежний и все-таки другой.
— Не бери в голову, — он вдруг улыбается и, развернувшись, бросает осколок. Вспыхивает стеклянная искра и исчезает в травяном поле. — Я никогда тебя не обижу.
Сверр сжимает ее так, что дышать тяжело, и липкие губы касаются щеки…

…не губы, пальцы, спрятанные в чехол кожаной перчатки. И прикосновение их легкое, едва ощутимое. От пальцев тянет теплом, но это иллюзия, ведь металл холоден.
— Спокойной ночи, Кэри, — Брокк остается за порогом ее комнаты.
— Спокойной ночи, — ей не хочется отпускать его. И она медлит.
— До завтра?
— До завтра.
Завтра наступит и… возможно, жизнь снова переменится к лучшему.
Ее постель холодна, и Кэри прячется под пуховым одеялом, гладит атласную его поверхность и льняное плетение простыней…
…лежать скучно, но рана воспалилась, и доктор строго-настрого запретил вставать. Нога болит невыносимо, словно тот, вытащенный Сверром осколок, все еще сидит в ране.
— Завтра ты поправишься, — Сверр забирается в постель, и Кэри подвигается, чтобы ему хватило места.
— Завтра — нет.
Доктор раскручивал бинты и ковырялся в ране, выпуская гной. Было больно и гадко. И Кэри в который раз обещала себе, что больше не будет нарушать правила и убегать из дому.
— Тогда послезавтра, — Сверр забирает половину подушки. — Послезавтра ты точно поправишься. И мы будем играть.
— В прятки?
В старой усадьбе тысяча укромных уголков.
— В прятки, — соглашается он, обнимая Кэри.
— Тогда чур ты водишь!
Прятаться Кэри нравилось куда больше, чем искать.
— Конечно…
…раз-два-три-четыре-пять…
В тишине дома, другого дома, который теперь принадлежал Кэри, раздался знакомый шепот. И тень старого вяза скользнула по стене, норовя дотянуться до постели.
…я иду тебя искать.

Глава 17

Его жена была ребенком.
Наивным одиноким ребенком, который потерялся в слишком взрослом мире.
Белые волосы. Желтые глаза.
…у Лэрдис были голубые, полупрозрачные, льдистые. И даже в минуты близости в них не появлялось и тени тепла.
Брокк вернулся в гостиную. Огонь в камине почти погас, а запах Кэри остался, он прижился в доме, сделавшись столь же неотъемлемой частью его, как привычные ароматы камня и железа, дерева, старого лака, канифоли и многого иного.
Дождя.
И влаги, которая пробиралась сквозь заслоны стен. Угля. Огня. Каминных решеток, что темнели, сколь бы рьяно не начищали их.
Брокк опустился в кресло и прикрыл глаза. Он устал и стоило бы лечь спать, но сегодня сны будут тяжелы. В них вернутся дракон и алые цветы огня, раскрывающиеся в небе над мраморным городом. И уж лучше полудрема, окно, дождь и вино, к которому Кэри так и не притронулось.
Терпкое. И кисловатый запах винограда ненадолго перебивает прочие ароматы. Вино ласкало небо, оставляя земляничное летнее послевкусие.
…Лэрдис не любила осень.
Сырость. И тоска.
Туманы.
Солнце, которое появляется ненадолго, лишь дразнит светом, заглядывая в узкие окна съемной квартиры…
…мой супруг, конечно, не ревнив, но стоит соблюдать правила игры, — и длинные пальцы замирают у подбородка. Ноготки остры, а на бледной коже проступают темные узоры обручального браслета. И Лэрдис, поймав взгляд Брокка, раздраженно поправляет манжет. — Не думай о нем.
— Он вернется.
— Когда-нибудь вернется, а потом вновь уедет… и вновь вернется, — Лэрдис отступает, но не убирает руку, заставляя его тянуться за лаской. И Брокк сдается. В этой игре он всегда проигрывает. Он пытается поймать ее пальцы губами, но Лэрдис смеется. — Вся жизнь, мой мальчик, это череда встреч и расставаний.
Сегодня у нее настроение поговорить.
И когда Брокк ловит ее, зарывается носом в светлые волосы, желая пропитаться запахом лаванды — нет, кажется, аромата чудесней — Лэрдис раздраженно бьет по руке.
— Успокойся. И… ты не мог бы надеть перчатку?
— Прости.
Он снова забылся.
Ему еще кажется, что металл способен чувствовать. Брокк пытается уловить оттенки, запомнить их. Гладкость кожи Лэрдис. Ее тепло. И легкость локонов… влагу, когда каплям воды случается коснуться железа. И шершавую шкуру камня… скользкий лоск старых обоев. Тиснение, шершавые царапины на мебели. Ласку старого бархата.
Брокк знает, что все это — иллюзия, которую создает его разум на основе его же воспоминаний, но он готов цепляться и за иллюзию. А Лэрдис наблюдает за ним. В ее глазах…
Что там было?
Скука.
Все игрушки рано или поздно надоедают. И Лэрдис, повернувшись спиной, говорит:
— Будь добр, помоги.
Ее корсет зашнурован туго, а от белья исходит тот же, дурманящий лавандовый аромат, от которого Брокк теряет голову. Он целует шею, и плечи, ласкает розовое ушко с жемчужной серьгой…
— Ты забавный мальчик, — Лэрдис совершенна. В ней нет стеснения, но и в наготе своей она не выглядит развязной. — Но нам придется расстаться.
— Твой муж возвращается?
Брокк знал, что этот момент наступит. И считал дни, часы, минуты, собирал свое беззаконное ворованное счастье, утешаясь тем, что еще осталось время.
Или нет?
— И это тоже, — Лэрдис поворачивается на бок. Она лежит, опираясь на локоть, вытянувшись, и розовые ступни упираются в спинку кровати.
— Но не только?
Брокк любуется ее телом.
И ей нравится его восхищение, она поворачивается на спину, и рука скользит от ключицы к животу, и золотая цепочка, свисающая с браслета, касается белой кожи.
— Не только, — наконец, произносит Лэрдис. — Мне кажется, что наши отношения себя исчерпали.
Брокк был готов услышать многое, но не это.
Ее же рука описывает полукруг и замирает.
— Почему?
На языке вертелась тысяча вопросов, но слетел лишь этот. А Лэрдис пожала плечами, и цепочка, сплетенная Брокком цепочка, заплясала.
Золотая змейка на алмазном крючке.
— Скучно, — признается Лэрдис, потягиваясь. — Не обижайся. Ты забавный мальчик и… мне было хорошо с тобой.
Слова и вновь слова.
Паутина, в которой Брокк вот-вот увязнет.
— Но всему свой срок. И теперь мне скучно.
— Со мной?
— С тобой, — в голосе Лэрдис прорезается раздражение. — Ты сам по себе скучен.
Она поднимает руку и мизинцем толкает цепочку. На алмазной пыли вспыхивают искры.
— Ты… извини, мой мальчик, но ты настолько… порядочен… благопристоен, что это просто-напросто утомляет. Я даже удивлена, что ты все же решился на адюльтер.
Слова-пощечины. И щеки вспыхивают.
— Ты милый. Домашний, — Лэрдис садится и тянет руку, гладит его по щеке, но это прикосновение заставляет Брокка отшатнуться. — Совершенно предсказуемый.
— Лэрдис…
— И я буду весьма благодарно, если ты избавишь меня от скандала.
Он растерялся.
Он не хотел ей верить. И не верить не мог.
— Также, надеюсь, ты не станешь меня преследовать? Брокк, скажи уже что-нибудь, — Лэрдис потянулась и запястья ее сомкнулись над головой, выгнулась спина, и черная мушка на левой груди вдруг стало яркой. Брокк почему-то не видел ничего, кроме этой самой мушки.
Сказать?
Но что?
— Я… — он встал.
Чужая квартира. Чужая постель. И белье на ней, пусть бы чистое, — квартирная хозяйка заботится о постояльцах — но тоже чужое. Навязчивый аромат лаванды.
— Тебе не о чем волноваться.
— Я знала, что ты поймешь, — Лэрдис наблюдала за тем, как он одевается. И Брокк под взглядом ее терялся, путался в одежде, с трудом сдерживая не то гнев, не то глухую детскую обиду.
— Почему… — запонка выскользнула из пальцев и покатилась по лоснящемуся ковру.
Ложь. С самого начала.
С первой встречи.
…оброненный платок и легкий лавандовый аромат, который остается на пальцах. Смущение. И вздрогнувшие ресницы.
Светлые глаза.
Тень улыбки.
…благодарю вас, — низкий с хрипотцой голос.
Вязь случайных встреч.
— Почему ты вообще, — он становится на колени, пытаясь дотянуться до треклятой запонки, но непослушные пальцы лишь отталкивают ее. А под кроватью клочья пыли. — Со мной…
Лэрдис садится в кровати и, вытянув ноги, любуется ступнями. Они и вправду хороши — узкие, аккуратные. Она трогает большие пальцы, а мизинцы оттопыриваются.
Ложь красивых поз. И несбывшихся обещаний.
— Интересно стало, — сейчас Лэрдис говорит правду. — Ты забавным показался…
Забавным?
Запонку удается поймать, но Брокк понимает, что не справится с нею. И сжимает в кулаке. Встает на ноги.
— Такой молодой, а уже Мастер… — светлые волосы Лэрдис рассыпались по плечам, золото на белой коже. Она же давит зевок, и в этом видится новое оскорбление. — Опять же, ты всех сторонился… избегал… и держался так… загадочно.
Она улыбается и пожимает плечами.
— Рука твоя…
В перчатке, которую прикрывает расстегнутый манжет рубахи.
— Про ту историю ходили всякие слухи… мне было интересно посмотреть, как оно на самом деле. Необычное возбуждает.
Необычное?
Уродство.
— Честно говоря, — Лэрдис запрокидывает голову, обнажая горло. — Я надеялась, что ты… другой. Более… эмоциональный. Агрессивный. Яркий.
— Яркий?
Она кивнула и попросила:
— Подай рубашку, будь добр.
Брокк подчинился. Он всегда ей подчинялся. И в тот раз, когда она, коснувшись невзначай — холод перчатки, острое кружево рукава — остановилась. Всего на мгновенье, но это мгновенье показалось вечностью. Сердце успело остановиться и вновь застучало в ином, несвойственном прежде ритме.
Ее же губы дрогнули, сдерживая улыбку.
Тогда он не знал ее имени, лишь запах, лишь память о той мимолетной встрече. И страусовом пере, что поднималось над ее прической словно белый флаг.
Она дразнила, не позволяя себя забыть, то появляясь, то исчезая, заставляя томиться ожиданием. И Брокк потерялся в днях, считая их по редким встречам. Он жил от одной до другой, собирая ее минуты, взгляды и слова… он чувствовал себя посаженным на цепь приличий.
— Сложно объяснить, — она медленно натягивала чулок. Темный шелк и вышивка, широкая подвязка с серебряным узором, который не так давно Брокк изучал. — Но… мне двадцать семь…
…много?
Мало.
Но Лэрдис считает иначе.
— Замужем я с семнадцати, и поверь, мой супруг надоел мне не меньше, чем я ему. К счастью, мы оба достаточно разумны, чтобы не мешать друг другу жить.
Второй чулок. И пальцы, дразня, разглаживают складки, выравнивают швы.
А нижняя рубашка из тонкого полотна не скрывает очертаний совершенного ее тела.
— Конечно, мы стараемся избегать откровенных скандалов, но и только.
…она редко упоминала о муже. И Брокк позволял себе надеяться… на что?
На то, что он никогда не вернется? Или она, совершенство, решится покинуть опостылевшего супруга? Или же война незримою своей рукой вовек избавит их от проблемы? От подобных мыслей самому становилось тошно, но хуже была лишь необходимость делить свою женщину с кем-то, пусть бы и с ее мужем.
— Но все это настолько уныло, — она поправляет кружево и, надев корсет, поворачивается спиной. — Зашнуруй, будь добр.
Тонкая скользкая лента и крохотные отверстия. Брокк десятки раз продевал ленту в них, вывязывая узор атласной нити. И втайне гордился этим своим умением, а теперь вдруг испугался, что дрожь в руках помешает, выдаст испытываемое им волнение.
— Все интрижки похожи одна на другую… любовь… признания… цветы… встречи…
…на этой квартире?
В этой кровати? И тошнота подкатила к горлу.
— Как ни печально, но вы, мужчины, напрочь лишены фантазии, — Лэрдис выдохнула и уперлась в столик. — Туже, Брокк, иначе я в платье не влезу. Руда первозданная, если бы ты знал, чего стоит сохранить фигуру! Так вот, о чем я говорила? Ах да, мне скучно, Брокк… а нет ничего губительней скуки. И я решила, что ты…
— Развею скуку?
— Да, — она вдохнула и указала на чехол. — Подай. Видишь ли, ты был таким очаровательным юношей…
— Я ненамного моложе тебя.
— Фи, напоминать мне о возрасте, — Лэрдис щелкнула его по носу кончиком веера. — Брокк, где твои манеры?
Где-то в ином месте, не на этой квартирке, расположенной на первом этаже доходного дома. Отдельный вход, нелюбопытные соседи и хозяйка, способная удержать язык за зубами. Ей ведь не впервой. Почему-то сейчас об этом думалось с раздражением, небывалой злостью. И хотелось надавать пощечин себе самому. За глупость. Наивность. За нелепую эту любовь, на которую Брокк изначально не имел права.
— Но я говорю не о том возрасте, который годами измеряется. Ты, быть может, и взрослый, но потрясающе неопытный… и всех избегаешь. Со стороны такая бука, что просто прелесть!
Брокк помог ей надеть платье, и Лэрдис повернулась спиной.
Ряд крохотных пуговиц очередным испытанием для непослушных рук. Сбежать.
Ударить. Оставить отпечаток пальцев на этом холеном лице. Вцепиться в шею, в волосы ее… она редко позволяла к ним прикасаться, не терпела беспорядка на голове…
…и в жизни, выходит, тоже.
— Не знаю, на что именно я рассчитывала, — Лэрдис одернула рукава и расправила кружево манжет. — Поначалу, пожалуй, мне было интересно. Ты так очаровательно сопротивлялся…
…чужая жена.
Измена, которая сродни предательству. И как может Брокк подтолкнуть ее к подобному…
Посметь.
Решиться на нечто большее, чем пара фраз.
— Мы даже поспорили, как надолго тебя хватит.
— С кем?
— Какая разница? — она дернула плечиком и наклонилась к зеркалу, разглядывая свое отражение. На фарфоровой коже виднелся красный отпечаток, который и раздражал Лэрдис.
А разница… действительно, никакой.
Не было любви, была игра, а он, дурачок, решил, будто все всерьез.
— Но я выиграла, — она потерла шею и поморщилась, окинула туалетный столик взглядом, остановив выбор на высокой коробке с пудрой. Лэрдис сняла крышку и встряхнула пуховку. Пудра белой пыльцой припорошила поверхность столика.
…эта квартира давным-давно обжита, ею, дамой в лиловом. Тенью. Мечтой.
Опасное это дело — мечты.
Брокк сумел вдеть запонку в отверстия. И китель надевал спокойно, сам этому спокойствию удивляясь. Злость ушла. Обида тоже. Пусто стало… неинтересно.
Нет ничего, хуже скуки? Так она сказала?
Права, выходит.
— Скажи, — Лэрдис легонько касалась шеи пуховкой, и пудра скрывала следы. — Ты ведь думал над тем, чтобы сделать мне предложение?
Думал.
И выбрал кольцо. Белое золото, желтый алмаз квадратной огранки.
— Да, думал, — она научилась читать его, пусть бы Брокку и казалось, что мысли свои он скрывает. — Не переживай, почти все рано или поздно до этого доходят.
Она отложила пуховку и, сдув с пальцев остатки пудры, потянулась к румянам.
— И главное, что все одинаково… уныло… очередное признание, цветы, кольцо… предложение, которое мне полагается с восторгом принять. Жила сотворенная, кто бы подумал, зачем это мне надо?
Лэрдис наклонилась к зеркалу и растянула губы в улыбке, подобрала нижнюю, затем верхнюю. Она строила гримасы самой себе, и хмурилась, верно, видела нечто, ее расстроившее.
— Посмотри, мне кажется, или здесь появилась новая морщинка? — Лэрдис оттянула левое веко.
Уйти.
Хлопнув дверью, выплеснув на нее… глупость какая.
— Ничего не вижу.
— Спасибо. Вот скажи, почему все думают, что осчастливят меня? Что я мечтаю уйти от мужа?
— А ты не мечтаешь?
Она не рассказывала о той своей жизни, а Брокк не смел настаивать. Он был счастлив и слеп.
Идиот.
— Нет. Он богат. Привык потакать моим капризам. Закрывать глаза на мелкие шалости… да и вообще, я же говорю, мы с мужем понимаем друг друга. А привыкать к кому-то новому… и ко всему полагающему, будто бы имеет на меня какие-то права. Увольте! Ты не обижаешься на меня?
— Разве я смею?
Кольцо. Цветы.
И надежда, что она ответит согласием.
Дом для двоих. И жизнь, которая как праздник, растянутый на года.
— Обижаешься, — Лэрдис натянула перчатки и, поднявшись, пощекотала Брокка под подбородком. — Ну же, не дуйся. В конце концов, разве я тебе хоть что-то обещала?
Не обещала. И в этом хотя бы была честна.
— Не волнуйся, — ему тяжело даются слова. — Я не стану докучать тебе.
— Ты чудо, — Лэрдис подобрала веер. — А то… эти письма… нытье… надуманные поводы для встреч. Если бы ты знал, как утомительны порой бывают расставания.
Она ушла, прикрыв за собой дверь, оставив томный запах лаванды и собственного тела, привкус винной горечи на языке, и болезненно стучащее сердце.
Лэрдис всегда уходила первой. Женщина в темном плаще, капюшон которого столь глубок, что скрывает лицо. И веер-маска дополняет образ.
Женщина-тайна.
И призрак. Призраки частые гости в этом районе.
Брокк, присев на софу, закрыл глаза. Он слышал нервное дрожание пружин в каминных часах, и дребезжание тележки за окном, колокольчик и гулкий голос, которым мясник сзывал клиентов… вой кошек, что тянулись за тележкой четвероногой свитой.
До него долетали запахи.
И пальцы правой руки гладили жесткую габардиновую обивку, пальцы же левой ослепли.
Верно. Железо не способно чувствовать.
— Господин? — Брокк очнулся, лишь увидев хозяйку квартиры, женщину с длинным восковым лицом, на котором застыло безразличное выражение. — Вам плохо?
— Нет.
Надо встать. Попрощаться. Уйти.
— Возьмите, — женщина протянула стакан, и Брокк взял. Опрокинул, не почувствовав вкуса.
— Я найду экипаж, — сказала хозяйка, и во взгляде ее мелькнула жалость.
— Постойте.
Черное вдовье платье, которое несколько оживляет белый воротничок. Седые волосы, зачесанные гладко. И пара поминальных колец на пальцах.
— Вам ведь не в первый раз приходится…
Что?
Утешать? Сочувствовать?
Выпроваживать из квартиры, дабы навести в ней порядок, подготавливая к приходу нового гостя?
— Не в первый, — кивнула женщина. — И… если вы позволите совет, то… забудьте о ней.
Брокк был бы рад.
— Напейтесь. Главное, чтобы не в одиночестве. И завтра, как протрезвеете, найдите себе другую женщину, — она вынула стакан из его пальцев и поставила на столик, между пудрой и румянами. — Клин клином вышибают. Так вам найти экипаж?
— Нет, спасибо.
Он встал.
— Лэрдис здесь не появится. Во всяком случае в ближайшее время, — женщина сказала это в спину.
— Зачем мне это знать?
— Чтобы не возвращаться.
Брокк не собирался? Или все-таки…
— И пожалуйста, — женщина следовала за ним тенью. — Не совершайте глупостей. Если она решила с вами расстаться, то решения не изменит. Поверьте.

Вина в бокале не осталось.
И память, истощившись, отпустила Брокка. Горько-сладкий вечер с мыслями, которых не должно бы быть. Он поднялся за бутылкой.
Пить?
Исключительно ради послевкусия, земляника и лето.
Лето и земляника.
Девочка его желтоглазая, то ли награда, то ли наказание. И что с ней делать? Остаться друзьями? И тогда у Брокка будет шанс, что его не вычеркнут из жизни, когда отпадет в нем нужда.
Да, сейчас он нужен. И будет нужен еще год… или два… а дальше что?
Вино в бутылке сменило вкус, быть может, ему не хватило малости — ее тепла. Она так забавно держала бокал в лодочке ладоней, грела, нюхала и не решалась попробовать. И смотрела на Брокка с надеждой. И еще немного, вначале, со страхом. Но страх ушел.
А надежда осталась.
Вот только Брокк вряд ли способен ее оправдать.
Или права Дита, и он просто-напросто боится? Это тоже, конечно. Самому себе не стоит лгать, но столь ли силен его страх, чтобы отказаться от попытки…
— Шансов нет, — сказал Брокк, пытаясь зацепиться за звук собственного голоса. И рассмеялся, до того неуверенно прозвучало.
А ведь и вправду нет.
Раздражение и обида были столь сильны, что стальные пальцы сжались, и стекло захрустело, брызнуло осколками, выплеснуло виноградную кровь.
— Проклятье! — Брокк вскочил.
Не о том думать надо.
О взрывах. О бомбах и бомбистах. О Кейрене из рода Мягкого Олова, которому вздумалось пропасть в самый неподходящий момент.
Жив ли?
Два часа, чтобы отправить оптограмму и получить ответ, однозначный, позволивший выдохнуть с немалым облегчением. Пусть Кейрен и чужак, но… в чем-то он Брокку симпатичен.
И хорошо, что жив… а где?
Нюхачи найдут, когда развеется эхо взрыва. И остается надеяться, что Кейрен дотянет до этого времени. И следователь отводил взгляд, скрывая чувства.
Сожаление?
Он ведь коллега, но… нет, не сожаление, скорее скуку. И злость на мальчишку, который, несомненно, сам во всем виноват. И эти подсмотренные чувства человек поспешно спрятал. А Брокк вновь заговорил о взрыве. Филипп слушал внимательно и, не удержавшись, все-таки закурил. Он сидел на шатком табурете, раскачивался — это движение раздражало донельзя — и выпускал колечки дыма. Дым поднимался к потолку дощатой сторожки и просачивался сквозь щели.
А человек вздыхал и вздрагивал, когда на плащ его падала очередная капля.
В углу же, на газовой горелке, кипел старый чайник. И человек то и дело предлагал чай, а Брокк отказывался, ему пора было уходить, но он не в силах был подобрать уважительного предлога, уйти же просто так казалось невозможным. И следователь, докурив трубку, спрятал ее в рукаве и все-таки заварил чай в мятых жестяных кружках.
— Крали этой наверняка нет в живых, — сказал Филипп, достав из древнего комода со скрипучими дверцами жестянку. — Расходный материал.
Он показывал Брокку портрет, нарисованный полицейским художником и уже отправленный на копир. К вечеру листовки заполонят город, но следователь прав: найти девицу вряд ли получится.
— Я тут работал когда-то… года четыре, как перевелся, — следователь склонился над кружкой и, достав из-под полы флягу, плеснул в чай рома. — Хотите?
— Благодарю, но воздержусь.
Не то, чтобы Брокк не замерз, но уж больно сомнительного качества был предложенный напиток. Филипп не обиделся, сделав внушительный глоток из горлышка, он крякнул и, выдохнув, занюхал рукавом.
— Здесь своих сдавать не принято, — Филипп не спешил убирать флягу, он держал ее, то встряхивал, то подносил к массивному носу, который успел налиться краснотой. — Перо в бок — это да… или камнем по голове… иногда и горло перервать могут. Или вот просто порезать…
Он со вздохом завернул крышку и спрятал флягу в карман, прикрыв его ладонью, словно опасаясь, что Брокк покуситься на этакое сокровище.
— А вот к ищейкам идти, уж извините, западло. Стукачей свои же порешат, — задумчиво произнес Филипп, поглаживая карман. Его запах, немытого тела, табака и перегара, стал сильнее, он смешался с вонью мокрого дерева, каучука и отсыревшего чайного листа, и Брокк с трудом сдерживался от того, чтобы не чихнуть. — И жилые дома трогать… такое не простят.
Он все же убрал руку и пальцами уперся в щетинистый подбородок.
— Разве что зачищали, — с некоторой неохотой признался Филипп. — Если девицу… или так кого…
Брокк кивнул и бросил взгляд на часы.
— А мы подумали, что он загулял… дело-то молодое, бывает, — Филипп обнял ладонями кружку и поднес к носу. — Вам-то, верно, с ним и вправду было б легче. Он вас поймет. Вы его.
— А вы, значит, меня не понимаете.
— Отчего ж, — выпитое придало человеку наглости, и он разглядывал Брокка, не скрывая своего любопытства. — Понимаю. Вы говорите, что машинку эту адскую…
— Какую?
— Адскую. Наши так называют. После смерти душа-то человеческая или в рай, или в ад идет. А в аду, значится, горячо и огонь повсюду.
…как в Каменном логе.
— Вот наши и придумали прозвание. Так вот, утрешний-то эксперт, — он произнес это слово с насмешечкой, не сдерживая брезгливой гримасы. — Про Кейрена ничего-то не сказал… не почуял, выходит.
— Утренний?
Человек раздражал, и собственная нерешительность.
Уходить пора.
Брокк не ищейка, он ничем не поможет.
— Ага, заявлялся тут… этакий… высокий. Мордатый. Уж извините, — человек отхлебнул чай и крякнул, когда из кружки полилось на плащ. — От же… мордатый значит. Волосы светлые, зачесаны на пробор и гладенько, бриллиантином, небось, смазаны. Рубашечка. Костюмчик серый. Весь из себя…
Теперь в голосе Филиппа звучала неприкрытая обида.
— И главное, глядит, точно на пустое место. Слова цедит…
Инголф.
Хороший портрет, точный весьма. Вот одно не ясно, как Инголфр появился здесь? Узнал о взрыве и решил помочь? Или его попросили?
Кто?
А если нет? Очередная случайность.
— Правда, — Филипп глядел снизу вверх, — он на склад заходить побрезговал.
— И что сказал?
— Почти то, что и вы. Мол, был взрыв. И подземный. Волна ушла… шлюзы какие-то там повредила и получился сброс воды… и еще сказал, чтоб на склад не ходили, там какое-то остаточное поле. И что груз выбрасывать можно…
Как долго продержится эхо?
Сутки? Трое? На полигоне по безветреной погоде и до пяти доходило. А если под землей? Ограниченное пространство и… к вечеру Нижний город прочешут.
Быть может, повезет.
— Будьте добры держать меня в курсе дела.
Филипп, уставившийся в мутное содержимое кружки — к чаю Брокк так и не осмелился прикоснуться — кивнул. Передаст. И добавит от себя пару слов, характеризуя уже Брокка.
Он устал, этот человек.
Где он родился? Уж не на этом ли берегу реки? И вырвавшись из болезненного тумана, сумел подняться, но так и не нашел в себе сил разорвать все связи. Он жил работой, но однажды понял, что сколь бы талантлив ни был, подняться не дадут.
Появится кто-то молодой и родовитый, чья дорога будет проще исключительно по праву рождения. Обидно? Пожалуй. Оттого и злится, оттого и пьет, пьянства не скрывая, бросая этот нелепый вызов. И на начальство огрызается, зная, что не прогонят.
Такие как он, тоже нужны.
Олаф в чем-то прав.
Людей больше. И слабые поодиночке, вместе они представляют немалую угрозу.

Брокк вытер испачканную вином руку и понюхал пальцы. Земляника, снова земляника. И Кэри. Теперь два эти аромата прочно сплелись друг с другом.
Кэри.
Ригер. Проигрыш и шантаж, на который он решился. И ведь права девочка, денег ему надолго не хватит. Он игрок, а это неизлечимо, и если бы не талант Ригера, Брокк не стал бы с ним связываться, но…
Один день и сразу трое.
Олаф на пожаре с его теорией, которая, признаться, задела. Инголф, столь успешно, если не сказать по-глупому, отметившийся на складах. Ригер.
И остается Риг, что само по себе подозрительно.
Снова четверо.
Брокк встал. Под ногой захрустели осколки. Подняв горлышко, Брокк зачем-то поставил его на стол и, переступив через темное пятно, покинул гостиную. Поднявшись к себе, он остановился у окна и долго стоял, пытаясь отделаться от предчувствия ошибки, если еще не совершенной, то вероятной. Сон окончательно исчез, и Брокк решился.
Дверь отворилась беззвучно.
В комнате Кэри было сумрачно. Брокк замер, вслушиваясь в тишину.
Ничего.
Шелест дождя за окном, и шепот огня в камине. Обычные звуки старого дома. И запахи его же… ее. Спит? Спит. И сон крепок, но вряд ли светел. Кэри морщится, вздрагивает, и руки ее вцепились в одеяло.
— Все хорошо, девочка, — Брокк коснулся сжатых пальцев. — Все хорошо. Никто тебя не обидит.
Кэри замерла, и он испугался, что она проснется и застанет его здесь.
Но нет.
Ее щека была горячей, а на пальцах Брокка остались капли пота.
— Он не найдет тебя здесь, — Брокк убрал пряди, прилипшие к ее лбу. И Кэри услышала. Затихла вдруг. И морщинки на лбу разгладились…
Брокк подвинул кресло к ее постели. Он уйдет задолго до рассвета, но пока посторожит ее сон. Глядишь, и собственная бессонница не будет больше в тягость.

Глава 18

Таннис пыталась спать. Она ведь устала, но стоило прилечь, спрятаться под одеяло, которое приятно пахло дымом, и сон исчез. Ломило мышцы, особенно плеч, и спину тоже. Голова сделалась тяжелой, муторной, а тощий матрас, в который давно было пора досыпать соломы показался неимоверно жестким. Прежде-то с Таннис не случалось бессонницы, а теперь она ворочалась с боку на бок, пытаясь найти для тела такое положение, при котором тело это успокоится.
Не выходило.
Перед закрытыми глазами вновь и вновь вставало знакомое лицо.
Резкие черты, словно наспех вырезанные. И нос кривоватый, свернутый набок. На левой щеке шрам, который тянется от нижнего века до самых губ, полукруглый, он ничуть не портит Войтеха. Подбородок широкий, с ямочкой. А над верхней губой пробивается нитка светлых усиков.
И борода могла бы быть, но Войтех щетину сбривает.
Проклятье…
Все Кейрен с его разговорами… растревожил, разбередил.
И место это… оно ведь помнит.
Малыша с его судорожным кашлем, который Войтех лечил, заставляя пить горький настой солодки. Малыш все жаловался, что Войтех его травит, но отказаться не смел…
…он ведь не нарочно предал, бестолковый Малыш. Испугался просто.
Кто не испугается смерти?
— Не спится? — Кейрен сидел на прежнем месте, и руки к жаровне тянул. Все еще мерзнет? Не страшный он вовсе. Про псов говорили, что у них сила чудовищная, а этот…
Заморенный какой-то.
— Не спится, — Таннис села на лавке, придержав одеяло.
Толстяк всегда устраивался в углу. Одеяло было коротко для него, и он ерзал, переваливаясь с боку на бок, упирался коленями в стену, и злился, ворчал. А Свищ посмеивался…
— Зачем ты спрашиваешь о… — Таннис оперлась затылком о камень.
Холодный.
Холод здесь царил всегда, даже летом, когда из-за жары наверху было не продохнуть. Вода вот отступала, а крысы плодились, и приходилось их гонять факелами. А потом Войтех отраву принес, и крысы убрались, не потому, что жрали ее и дохли, но… кажется, крысы поняли, что с Войтехом не стоит связываться. Или и вправду они чуют метку подземного короля?
Чушь все… И Кейрен не спешит отвечать. А он побелел, и под глазами появились синие тени. Говорили, что псы выносливы, а этот… точно заморенный. Недоедал что ли в детстве? Или это из-за головы? Хорошо, что она не так уж сильно его приложила, могло ж быть и хуже.
— Хочу тебя понять, — Кейрен подпер подбородок ладонью, локоть же упер в колено.
— Нечего понимать.
Свищ над Толстяком посмеивался, ему нравилось, что тот начинает краснеть, ворчать и злится. Свища заводила чужая злость. И если бы не Войтех… тот всегда успевал остановить драку, оклика хватало.
А ведь не было в Войтехе особой силы.
Сухопарый, тощий, как все. И зимой, и летом вечно свитера таскал, правда летом — на голое тело. И тело это было синюшным, что у старой курицы. И кожа на ребрах натягивалась, казалась тонкой, того и гляди прорвется.
— В парке-то мы с полгода паслись, — Таннис вновь легла и сунула руки за голову. Собственные волосы показались вдруг жесткими, что солома… — Потом Войтех место сменил, сказал, опасно на одном долго задерживаться.
…Свищ подговаривал самим пойти, без Войтеха, но Толстяк отказался, а Велька заметил, что Свищ не по праву возникает. И вообще, коли ему что не нравится, то никто Свища силком не держит. Пусть катится на все четыре стороны…
— Но еще через пару месяцев… у него же папаша аптекарем был, я говорила?
— Говорила, — подтвердил Кейрен.
— Вот, и Войтех успел понахвататься всякого… ну и остались прежние папашкины знакомые, как я теперь разумею. Они товар приносили, Войтех забирал, мы развешивали и толкали. В парке же.
— Опиум?
— Не знаю, — Таннис прикрыла глаза. Товар Войтех приносил с другого берега реки. Он ходил к пристаням в одиночку и в тот раз, когда взял-таки Таннис с собой, оставил ее на мосту. Велел:
— Сиди и никуда не уходи.
Она подчинилась. Сидела, хоть бы было невыносимо жарко, а совсем рядом, шагах в трех, вырастала лавка, и в лавке-то наверняка прохладно. Или при лавке, вон какую она тень густую отбрасывает. Но Таннис послушно стояла у опоры, не смея сойти с места.
А Войтеха все не было и не было.
На нее уже поглядывать начал и лавочник, выбравшийся на порог, и полисмен, что прохаживался по мосту, положив ладонь на дубинку.
Скоро погонят.
Мост, конечно, еще не Верхний город, но люди по нему гуляют чистые, нарядные, и Таннис остро ощущала свою чуждость этому месту. Особенно немытая шея раздражала. И она трогала эту шею, смахивая бисеринки пота.
Откуда появился Войтех — не увидела, только вдруг кто-то дернул за руку, велев:
— Идем. Быстро.
У него был нос разбит, и глаз заплывал, а на лбу виднелась длинная ссадина, которую Войтех прикрывал длинным чубом.
— Что?
— Потом, — левую руку он плотно прижимал к телу.
Он тащил ее от моста, в лабиринт улочек и, только нырнув в нору подземного хода, позволил перевести дух.
— Прости, малявка, — Войтех взъерошил волосы Таннис, — но нам нужно было убраться и быстро. Не следовало волочь тебя с собой. Поможешь?
Уже в убежище, надежном, куда более надежном, чем собственный ее дом, Таннис промыла ссадину. И Войтех сказал:
— Спасибо.
И это было еще одной его странностью — благодарить за всякие пустяки.
— Это вежливость, малявка, — сказал Войтех. — Элементарная человеческая вежливость. Ну что, приступим?
Он доставал аптекарские весы, и маленький сундучок с гирьками разных размеров. Некоторые были столь крохотными, что брать их приходилось щипцами…
— Порошок был розовым, — Таннис помнила его, даже не порошок, но некую ноздреватую массу, которую приходилось разминать пальцами. А Войтех заставлял надевать повязки из нескольких слоев полотна. Сквозь них тяжело дышалось, но когда Таннис повязку сняла, то заработала подзатыльник.
— Разума лишиться хочешь? — его голос, строгий и с насмешкой, звучал в ушах.
Разума лишались другие, и Таннис, поглядев на них, не рисковала больше снимать повязку.
Измельчив розовую массу, ее смешивали с мукой и толченым мелом, перетирали руками. Мел въедался в кожу, а мука оседала на волосах, и Малыш становился черно-белым, как картинка из газеты.
Взвешивала Таннис. Только ее пальцы были достаточно тонкими и ловкими.
— Сложно все было, — Таннис не знала, зачем рассказывает обо всем чужаку. Наверное, потому что сказанное ею уже никому не повредит.
А Кейрен умеет слушать.
— Я протирала весы специальной тряпочкой. А потом на одну чашу клалась бумажка, их Велька нарезал, ровненькие такие… у него здорово это выходило. Порошок зачерпывала серебряной ложечкой. Четверь унции. Или половина. Поначалу долго приходилось возиться, а потом ничего, руку набила и быстро все… раз-раз… Велька снимал и заворачивал в конвертик.
— А конвертики вы продавали.
— Точно.
— В парке.
— Ага…
— И кому? — голос Кейрена дрогнул. Злится? Таннис повернулась на бок и оперлась на локоть. В сумраке — факелы уже догорали — было сложно разглядеть выражение его лица. Но Таннис чувствовала, что он и вправду злится.
— Кто приходил, тому и продавали…
— И кто приходил?
Он покачивался, опираясь ладонями на решетку.
— Да… по-всякому. Думаешь, я помню? И какая разница?!
Для Кейрена разница была, если он резко выдохнул и, оттолкнувшись от решетки, встал.
— Вы дурман продавали. Он вызывает зависимость, понимаешь? Две-три дозы и… я видел людей, которые подсаживались на эту мерзость. Через пару лет они превращались в… в нечто. Ни разума. Ни чести. Ни совести. А вы…
— Мы никого не заставляли покупать, — Таннис тоже видела курильщиков. Люди с пустыми глазами, живущие одной мыслью — где дозу добыть. И если получалось, то в глазах вспыхивал свет волшебных грез. Что они видели?
Таннис всегда было интересно. Она спрашивала, но… они не в состоянии были ответить, путались в словах, едва ли не давились собственным языком, мычали, хватали за руки, просили денег… требовали…
Угрожали.
— Не заставляли, — Кейрен шел вдоль решетки, от прута к пруту. — Да, вы не заставляли, но кто-то дал попробовать…
…однажды Свищ решился.
Он закинулся прямо в парке, и поначалу ничего не происходило. Свищ просто стоял, переваливаясь с ноги на ногу. Он двигался все быстрее и, не удержавшись на ногах, упал. Свищ засмеялся и раскинул руки.
— Небо! — крикнул он. — Поглянь, небо!
Он хохотал и тыкал пальцем в небо, которое было обыкновенно. А Таннис не знала, что ей делать. Бежать? И бросить Свища?
К счастью, Войтех появился вовремя и, только глянув на Свища, сплюнул.
— Идиот.
Он выгреб остатки товара, кое-как распихав по карманам. А потом поднял Свища.
— Давай, топай!
Свищ шел, пританцовывая и путаясь в ногах. Вечером же его рвало, сильно и какой-то слизью. Войтех заставлял пить воду с солью, и Свищ плакал, хлебал, но его опять выворачивало.
— Тебе повезло, что не сдох, — буркнул Войтех, пересчитывая оставшиеся пакетики. — Двойную дозу за раз вставить. Чем ты думал?
Свищ ничего не ответил, но на пакетики смотрел так жадно, что Таннис не по себе стало.
— Пора завязывать, — Войтех тоже заметил этот взгляд и, вздохнув, произнес. — Не будь дураком, Свищ. Это — для слабых. Ты же сильный?
Он кивнул и сглотнул, судорожно, словно сам не верил, что хватит сил управиться с это жаждой.
— Сильный, — Войтех сел рядом и потрепал по плечу. — Ты справишься. То, что ты видел, все невзаправду. А по-настоящему у нас будет иначе. Мы заработаем много денег.
Таннис, пусть бы и недолюбливала Свища, — гадкий он и вечно щиплется, когда думает, что Войтех его не видит — села по левую его руку, прижалась. Свища трясло, мелко и часто.
— Ты и я. И вот малявка… и они тоже… мы разбогатеем и уедем отсюда.
— Куда? — сипло спросил Свищ.
— Куда захотим. Может, к морю…
— Почему к морю?
— Просто так, — Войтех сунул руки в карманы и сгорбился. — Мой папашка море видел, говорил, что красивое, все грозился подняться и нас с мамкой отправить.
Его слушали. Хрипловатый, словно сорванный голос, завораживал. И Таннис помимо воли стала о море мечтать, о том, какое оно. Вода? Много воды, больше, чем в реке…
Только те мечты умерли вместе с Войтехом.
— После того случая Войтех не ходил за товаром, — Таннис подтянула колени к груди и обняла. Так сидеть было теплее. — Сказал, что больше нету. Но все поняли, он из-за Свища перестал брать, чтобы тот не подсел… а деньги все равно нужны были.
— В деньгах все дело?
— В деньгах, — согласилась Таннис.
В них, в разноцветных бумажках, которые высохли и стали жесткими, ломкими, но все одно ценности своей не утратили.
— И чем вы занялись? — Кейрен остановился. Он ведь тоже не первые сутки на ногах, и замерз, и устал, но не спится.
— Всем понемногу… он заплатил, чтобы нас научили.
— Чему?
— Я и Велька щипачами были… — Таннис вытянула пальцы и пошевелила. Сколько лет, а еще помнят, хотя наверняка утратили былую ловкость. — Свищ в порту шарился, по чемоданам… Малыш отвлекал, а Свищ, значит, дергал. С Толстым плохо, у него кроме силы ничего не было. Войтех его прикрывать поставил, чтоб, значит, если кто за Свищом побежит, то Толстый с ног его сбил, вроде как случайно…
— А сам он?
Кейрен думает, что Войтех просто на заднице сидел и деньги греб? Нет, он был не таким.
— Сам… по-всякому. Когда с нами ходил, а когда… он замки вскрывать умел. И ничего не боялся. Он по лавкам ходил и…
Не только по лавкам. Войтех не любил рассказывать о том, куда пропадает, но порой исчезал на день-два, однажды и вовсе неделю не было, и Свищ вновь стал зудеть, что, дескать, Войтеха наверняка замели и значит, пора делать ноги. А то ведь сдаст.
Толстяк просто отвесил ему подзатыльника. А Малыш, спрятавшись в углу, захныкал. Он вновь приболел, кашлял много и сильно, едва не пополам выгибаясь. Он ждал, что Войтех придет и даст горькой своей травы, от которой полегчает. Войтех же не шел… и появился мрачный, злой.
— Надо товар перетащить, — сказал и, глянув на Таннис, добавил. — Тебе, малявка, лучше бы остаться.
А она не захотела, спорить же Войтех не стал, повел к реке. Зарывшись носом в песчаный берег, его ждала лодка. Груз был укрыт парусиной, а на дне, скорчившись, лежал незнакомый парень.
— Выкинь его, — велел Войтех Толстяку, и тот поспешил исполнить. А Таннис прикусила пальцы, чтобы не кричать.
После той ходки она познакомилась с папашей Шутгаром и его лавкой. А Свищ получил-таки свое серьезное дело… да и остальным хватило.
— Мы занялись домами, — собственный голос показался Таннис глухим, чуждым. Она съежилась под одеялом. В тот первый раз, когда случилось остаться в убежище надолго, спали вместе. И Таннис прижималась к тощему боку Войтеха, а сама обнимала Вельку, который во сне ерзал, всхлипывал и дергал ногой. Войтех же лежал до того спокойно, что Таннис испугалась даже — дышит ли.
Дышал. Но все равно походил на мертвеца.
— И лавками, но с лавками сложнее… а вот дома… мы выходили в город, и Войтех вел. Он знал, где хозяев нет. Или что есть, но… старики — легкая добыча. Не смотри так, мы никого не убивали. Толстяк связывал и рот затыкал. А мы просто выносили вещи…
Кейрен молчал. Но молчание его было нехорошим.
Какая разница, что он подумает о Таннис?
Никакой.
— Мы не брали крупняк, столы там или комоды. Так, поверхам и быстро, чтобы не подняли тревогу. Потом вещищки относили…
Таннис осеклась, едва не назвав имя.
— Неважно, куда относили. Меняли на деньги.
…не все. Была часть добычи, которую Войтех хранил отдельно, в этой вот клетке. И когда собиралось изрядно, приказывал всем уходить. А возвращаться разрешал через сутки, если не через трое. Товар исчезал, а в пещере задерживался особый тухловатый дух.
Но никто никогда не задавал опасного вопроса, только Свищ однажды вякнул, что король мог бы и посерьезней дельце дать… а Войтех ударил его, без предупреждения, в лицо, смяв нос и зуб выбив. Зубы-то у Свища гнилыми были, он потом долго обижался, но уйти не ушел. Войтех же, примирения ради, бросил ему собственную долю. Деньги-то Войтех делил между всеми, пусть бы Свищ вновь оставался недоволен, говорил, что малышня работает мало, а получает наравне, но зудение его было привычным злом.
Отобрать не пытался, знал, что Войтех выгонит.
— Дальше, — тихо попросил Кейрен.
А злой какой… и на руках чешуя прорезалась. Это от нервов, что ли?
— А что дальше? Обычная история. Наводка кривой была, вот и напоролись на дом, в который хозяева вернулись до срока. Мужик тот спустился с кочергой, а у Свища перо. Всадил в бочину… за ним и баба с криком… Свищ и ее. Крови было много.
Таннис отвернулась. Ей почему-то было страшно смотреть на Кейрена.
Она не убивала.
Не убивала!
Она стояла с подсвечником в одной руке и тяжеленным серебряным блюдом в другой. Стояла и смотрела. Все произошло так быстро…
Свист Войтеха приказом уходить. Малыш, выронивший серебряные вилки, которые рассыпались по ковру со звоном. Неповоротливый Толстяк, что замер у двери, своей тушей перекрывая отход. Велька, торопливо рассовывающий по карманам печенье, что лежало в стеклянной вазе, прикрытое салфеткой. Салфетку Велька держал в зубах.
Мужик в белой до колен рубахе и ночном колпаке… в руках кочерга.
Он замахивается, но Свищ успевает уйти от удара и бьет сам. Его ножик с обмотанной кожаным шнуром рукоятью, кривоват и некрасив, как сам Свищ, но клинок пробивает ткань и входит в толстый бок мужика. Тот охает и, выпустив кочергу из рук, оседает на ступеньки. Он пытается зажать рану руками, а по белой ткани расползается красное пятно. Оно все больше и больше… и колпак падает.
Мужик лысый.
Старый.
— Уходим, — приказывает Войтех, дергая Таннис за руку. — Быстро.
Она же не способна идти. Ноги вдруг отказали, и сама словно оцепенела. Стоит и смотрит на мужика, на Свища, который яростно трет руку о жилетку, пытаясь избавиться от крови. А по лестнице, воя и скуля, летит женщина…
— Она сама напоролась, — сказала Таннис, повторяя слова Свища. — Сама.
Кейрен не поверит.
И Таннис не верила. Просто Свищ вдруг оказался на пути этой женщины, немолодой, некрасивой, но такой громкой. Она вдруг охнула и, застонав, опустилась рядом с мужем.
— Свищ ее добил. И сказал, что теперь нам никто не помешает домом заняться, — Таннис поднялась. Как и в ту ночь, ее била дрожь. Тогда Войтех достал свою флягу и, сунув Таннис, велел выпить. Она не помнит вкуса рома, но лишь то, что после двух глотков дрожь отпустило, а Войтех уложил на лавку, накрыл одеялом и сидел рядом, гладил по голове, уговаривая забыть то, что Таннис видела.
Это больше не повторится.
Он сдержал слово.
— Войтех ему ответил, что если Свищу охота вязаться с мокрухой, то его дело, но… больше Свищ пусть не приходит.
— Он вас сдал? — чешуя исчезла, и Кейрен выглядел обыкновенно.
— Не он. Он появился и потребовал, чтобы Войтех уступил место. Свищ решил, что если он зарезал человека, то стал крут. Он вызвал Войтеха. И проиграл.
— Что с ним стало?
— Со Свищом? Говорю же, проиграл и…
Кейрен и вправду не понимает.
— Бьются до смерти, — Таннис провела ладонями по плечам, снимая дрожь. — Ему не следовало возвращаться. А сдал нас Малыш. Войтех говорил, что после убийства всех шерстить станут, тихо сидеть надо. Мы и сидели. Но Малыша зацепили, на ерунде какой-то… полез по дури и попался. Пугать стали. Он и раскололся… вызвался остальных привести. Войтеху сказал, что знает верный дом. Богатый. Хозяева в отъезде, и никто мешать не будет… а добра полно… и ему поверили. Малыш ведь свой, как не поверить?
Почему Войтех, всегда осторожный, вдруг ослеп и оглох? И Велька, у которого отцовское чутье было? И сама Таннис. Сейчас, вспоминая, она видит то, чего не видела прежде. Вот Малыш переминается с ноги на ногу, дергает плечом, шею скребет, докрасна, до крови. И говорит как-то быстро и много, хотя обычно с него и слова-то не вытянешь…
— У тебя получилось уйти? — спросил Кейрен.
— Да нет… у меня не получилось пойти.
Во всем виноваты были сливы. Войтех принес их с очередной своей прогулки в Верхний город, наверняка в чей-то сад забрался, а может и у лавочника корзину спер. Слив было много, огромных, каждая с кулак Таннис, желтых.
— Не жадничай, — Войтех к сливам не притронулся, он сидел на этой самой скамеечке, которую против правил не потащил к папаше Шутгару, но позволил Таннис оставить ее себе. Сидел в обычной своей позе, стопа к стопе, колени врозь, левая рука лежит расслабленно, только пальцы шевелятся, словно Войтех играет. А в правой сигаретка зажата. И Войтех затягивается ею, выпуская из ноздрей терпкий дым.
Сливы сладкие.
Таннис в жизни не ела настолько сладких слив. И она от предупреждения отмахивается…
— Потом живот прихватило. Войтех еще сказал, что это мне за жадность наказание. Только… сливы очень вкусными были. И не наказание, а спасение. Я осталась здесь.
Не здесь, но галереей ниже, только вряд ли подобные подробности нужны Кейрену.
— А их в доме ждали. Взяли всех. Судили…
…и Таннис, прослышав новость, спряталась. Она провела под землей две недели, на сливах, сухарях и воде, прислушиваясь к каждому шороху, исходя испариной от мысли, что вот-вот придут за ней. Когда же голод выгнал наружу, Таннис узнала: бояться нечего.
О ней промолчали.
Почему? Она не знала.
— Войтех все на себя взял, — Таннис остановилась у решетки. — Может, надеялся, что остальным будет легче, там, не виселица, а… просто срок. Толстяк бы выдержал, он сильный… Малышу, тому за сотрудничество скостили, это верно, вот только…
…лучше смерть, чем тюремные баржи.
— Вот и все, — она провела ладонью по шершавому пруту. — Такая… обычная история.
— Ты больше не… — Кейрен смутился. Вежливый и знает, о чем хочет спросить, но не знает, как.
— По карманам не лазила. Отбило, знаешь ли, охоту…
— Зато связалась с террористами.
— Много ты понимаешь.
— Не понимаю, — согласился Кейрен. — Объясни.
Он все еще злился. На Таннис за прошлые дела? Или за дела нынешние, которые привели его в клетку?
— Объясни, — он в раздражении пнул корзинку для угля, и та перевернулась, уголь рассыпался. — Проклятье! Чего ради все это?
— Что «все»? — уточнила Таннис.
— Грабеж. Дурман. Воровство. Убийство. Или ты думаешь, оно было бы единственным? Неужели нельзя было иначе?
— Как иначе?
Таннис присела на лавочку и вытянула ноги, ступни уперлись в прутья, и в какой-то миг показалось, что если она хорошенько надавит, то прутья эти треснут.
Глупость. Решетки были надежны.
— Не знаю, — Кейрен расхаживал по камере кругами. Он все еще был нелеп в чужой одежде. И свитер съехал набок, а бледное худое плечо торчало из горловины, но Кейрен больше не пытался его прикрыть. Он и про холод забыл. — Иначе. Честно.
Честно… хорошее слово, красивое. Мамаша тоже частенько повторяла, что жить надо честно. И себя приводила в пример, вот только пример получался каким-то не таким.
— Честно, — повторила Таннис, отталкиваясь от прутьев. Она накренилась, и лавочка заскрипела, отрываясь от каменного пола. Еще немного и опрокинется. — Честно жить хорошо… я и жила… от рассвета до заката… завод и снова завод… а когда не сам завод, то дым от завода. А солнце только весной заглядывает и то ненадолго. Ты вот мерзнешь, а мне без солнца плохо. И вообще… всю неделю пашешь, а дадут пару медяков, и не знаешь, то ли смеяться, то ли плакать, половину за жилье отдать надо. На оставшуюся особо не разгуляешься. Да и некогда гулять, выспаться порой не выйдет.
Кейрен молчал.
— Конечно, можно и не на завод. Мне вот предлагали в борделе местечко, многие наши соглашаются. Или вместо завода, или подрабатывать… оно и вправду легче, чем у станка или мешки ворочать. Лежишь, ноги раздвинув, ни о чем не думаешь, деньги получаешь. Красота!
Он дернулся, но остался на месте.
— Правда, рано или поздно сифилис подхватишь, так не беда, многие с ним ходят, пока заживо не начнут гнить. Но говорят, это не больно. Хуже, если псих какой порежет. С порченым лицом много не заработаешь. А то и вовсе пришибить могут… за шлюху много не дадут.
— Прекрати.
— Почему? — Таннис душила обида. По какому праву эта псина ее судит? Он, небось, в своей жизни ни дня не голодал. — Ну ладно, про шлюх больше не буду, раз ты такой нежный. Буду про честную жизнь. Как у моей мамаши… она на заводе работала, сколько себя помнила. А потом, когда оказалось, что она норму не выполняет, ее с завода выперли. Кому такой работник нужен? Ей всего тридцать семь…
…было тридцать семь…
— Она начала работать, когда семь было… сначала шерсть в цеху подбирала. Знаешь, мерзкая такая работенка. Когда шерсть растрясают из мешков, пыль летит, мелкая, едкая, она под одежду забивается и потом шкура зудит… и еще кашель. До сих пор кашляет.
…кашляла.
— В семнадцать замуж вышла. Мой папаша тогда еще пил умеренно и в бригадирах числился. Он мамаше колечко купил посеребренное. Красота… вот и жили они, душа в душу от смены до смены.
…и умерли в один день. Как в сказке, вот только дерьмовой сказка вышла.
— Правда, папаша все сильней закладывать стал, а у мамаши спина болеть стала. И руки с ногами. Говорила же, погнали ее с завода. А меня взяли…
Кейрен молчал. Только желваки ходили.
— И потому, когда мне предложили подработать, я согласилась. Ты спрашивал, чего ради, так я отвечу. Ради денег.
…и глупой мечты вырваться с этого берега реки, на который солнце заглядывает редко.
— Мне предложили отнести бумажки, раскидать в цеху. Я согласилась… раз и другой, а там свели с нужными людьми. Они хорошо платили. А мне нужно было много.
— Сколько?
Таннис пожала плечами.
— Фунтов двести… или триста…
У нее было четыреста пятьдесят шесть, целое состояние, но Таннис больше не чувствовала себя счастливой. Если повезет, она выпутается из этой истории и уедет за Перевал. Прикупит домик в маленьком городке и будет жить.
Просто жить, позабыв обо всем, что с ней было.
Если выпутается.
— Хорошо, — Кейрен потер переносицу. — Если я заплачу тебе триста фунтов, ты согласишься поработать на меня?

Глава 19

Жалость опасна.
Кейрен помнил первое свое дело в Нижнем городе.
Порт. Узкая улочка, в которую протискиваться приходится боком. Куча мусора и труп на ней. Тело лежит давно и на жаре стало пованивать. Его изрядно обглодали крысы, а местные успели избавить от ботинок и штанов, пиджак не тронули исключительно потому, что тот был изгваздан кровью.
А вот бумажника не нашлось.
Зато был запах, по которому Кейрен ее и нашел.
Шлюха. Совсем еще молоденькая, с бледной чистой кожей, наивным взглядом и рыжими кудрями. Кудри рассыпались по остреньким плечикам, и девушка то и дело трогала их. Она смотрела на Кейрена с таким первобытным ужасом, что ему становилось стыдно и за себя, и за то, что придется ее повесить.
Она не пыталась запереться, но из глаз сыпались слезы. И губы ее так дрожали, что девушка не могла произнести ни слова, она лишь руки протягивала, украшенные россыпями синяков.
— Он тебя ударил? — Кейрен знал, что помочь ей не выйдет.
Девушка кивнула. И заговорила, быстро, запинаясь в словах, путаясь.
Ее звали Кейти, а убитый был ее сутенером. Он купил Кейти у родителей и приставил к работе, он требовал с нее денег, а когда не получалось добыть, избивал. И вчера тоже, нанюхался порошка, заявился на пристань и начал Кейти жизни учить. Она не хотела убивать… она просто защищалась.
И теперь ее повесят, да?
Кейрен смотрел в наивные голубые глаза и не мог собраться с силами, чтобы ответить.
— Уходи, — сказал он, поднимаясь.
В конце концов, не ему ли твердили, что такие убийства чаще всего остаются нераскрытыми? Девушка не заслужила смерти…
…двух недель не прошло, и он стоял над новым трупом, молодого парня в полосатых модных брюках, которые не успели стащить. К пиджаку же намертво прицепился знакомый запах. А Кейти, когда Кейрен нашел ее — прятаться она не думала — улыбнулась ему, как старому другу.
— Завтра я уйду, — сказала она.
— Он тоже тебя бил?
— Собирался, — в голубых глазах не было и тени сожаления.
— Ты ведь не остановишься.
Кейрен чувствовал вину, и перед ней, и перед этим незнакомым парнем, которому вздумалось искать приключений в опасном районе.
— Не я такая, — ответила Кейти, приспуская платье с острого плечика. — Жизнь.
— Я тебя не отпущу.
— А не боишься, господин хороший, что Кейти молчать не станет? Про наше-то прошлое знакомство.
Не осталось в ней ничего детского, наивного. Да и было ли?
— Раскроешь рот, точно на виселицу отправишься, — Кейрен перехватил руку с ножом. — А будешь молчать, сочинишь сказочку, глядишь, судью и разжалобишь.
— Умный, да?
— Какой есть.
Дурень. Наивный мальчик, который поддался на старую сказку о тяжелой жизни. И предупреждали ведь, а он…
…тот урок Кейрен надолго запомнил. Нельзя жалеть.
Не их, портовых крыс, живущих по своим законам. Они-то, воспользовавшись твоей жалостью, не упустят удобного момента, чтобы в глотку вцепиться.
Таннис…
Не исключение. Не стоит обманываться.
— Что смотришь? — она взъерошила короткие волосы, которые и без того торчали дыбом.
— Я не смотрю. Жду.
Ей нужны деньги? Кейрен заплатит. Триста фунтов. Четыреста. И тысячу. Столько, сколько нужно, чтобы привязать ее.
— Ты согласна поработать на меня?
Она покачнулась, плавно перетекла с носка на пятку, и с пятки на носок. Руки скрестила под грудью. Наклонилась, вздохнула…
Не верит.
— Если ты вернешь мне бумажник и чековую книжку, — Кейрен с трудом сдерживался, чтобы не отвесить девице затрещину. — Я прямо здесь выпишу чек. Если не устраивает сумма, то назови свою цену.
— Свою цену, значит.
Она оскалилась и отступила.
— Ты сама сказала, что тебе платили.
Злится. И он тоже.
Эта злость мешает думать здраво. Она иррациональна, поскольку ничего нового для себя Кейрен не услышал, но…
— Платили, — согласилась Таннис, не спуская с него насмешливого взгляда. — Только оценивали не меня, а работу.
— Хорошо. Сколько ты хочешь за то, чтобы выступить свидетелем.
— Кем?
— Таннис, — Кейрен осадил живое железо, рвавшееся на волю. — Ты ведь прекрасно меня поняла. Ты даешь показания против тех, с кем работала, а я плачу тебе за это триста фунтов. По-моему, все очень просто.
— По-твоему, — она добралась до своего лежака и, скинув ужасные ботинки, нырнула под одеяло. Раздеваться Таннис не стала, что в нынешних обстоятельствах — единственная жаровня не в состоянии была обогреть всю пещеру, тем более что стояла она у клетки — было разумно.
— Что не так?
— Все не так. Завтра поговорим, — Таннис отвернулась к стене. — Считай, мне подумать надо. Приценится. А то вдруг продешевлю.
Невозможная женщина.
Он мерил камеру шагами.
— Угомонишься ты, наконец? — пробормотала Таннис, натягивая на голову одеяло.
Угомонится. Когда поймет, как связать воедино события.
Письма с угрозами, которые Кейрен до недавнего времени почитал безвредными.
Бомба в карете и то нелепое послание, считай, неприкрытый вызов. Работа своих, пусть бы Брокк и отрицал очевидное, но чужаков ни в доме, ни в загородном поместье не было.
Лига справедливости, о которой до недавнего времени никто ничего не слышал.
Таннис.
И еще одна бомба в попытке уничтожить груз… не вяжется. Ущерб будет, но не такой, чтобы из-за него рисковать. Создать заряд не так просто, а потратить его… на что?
Кейрен тряхнул головой.
Слишком многого он не знает, и его попытка разобраться — игра вслепую со зрячим противником. Но есть Таннис. Упрямая. Злая.
И вытянувшая его из воды.
Она принесла бомбу, но… в последний миг передумала? Бросила в колодец? Неужели надеялась, что вода остановит истинное пламя? Взрыв был, но были ли жертвы?
Сомнительно.
Кейрен вернулся к лавке и лег. Он смотрел в потолок, считал кирпичи и трещины в кирпичах. Сложный рисунок, в котором, в зависимости от желания, можно увидеть разное. Как и в этой истории.
Если хотели убрать Брокка, то к чему сунулись в Нижний город? Мастер там не появляется. А если нужны волнения, то зачем рисковать, пытаясь добраться до Мастера?
Таннис упоминала о листовках.
Заговорит ли она?
Свидетель и ценный. Но ему не доверяет, что, в общем-то, довольно логично. В Нижнем городе не любят полицию, а тем паче королевских ищеек…
…из трещины выполз паук. Выпустив тончайшую, невидимую глазом паутину, он спустился и повис, перебирая в воздухе суставчатыми лапами.
…почему Кейрена до сих пор не отыскали?
И ищут ли вовсе? С его-то везучестью может статься, что и отсутствие осталось незамеченным. Проклятье… выбираться надо. Убедить девчонку, что ничего ей не грозит, и выбираться.
Кейрен сам не заметил, как заснул. Во сне он вновь стоял в переулке, зажимая нос платком. Но тонкий батист не в состоянии был защитить от вони. Гнили рыбьи потроха, и серые крысы, ничуть не смущаясь присутствием чужаков, ползали по телу. Старый полицейский тыкал в крыс палкой, но они уворачивались и пищали, смеялись словно.
Потом появилась Кейти, рыжеволосая, с наивными голубыми глазами и почему-то в белом бальном платье, но босая. Она плясала, разбрасывая над головой банкноты, и крысы прыгали, хватали их, тащили в норы. Кейрен пытался остановить Кейти, но поймать ее не получалось, а когда он все-таки схватил ее за руку, Кейти вывернулась и вцепилась в ладонь зубами, длинными и желтыми, как у крысы.
И Кейрен проснулся.
Не Кейти — крыса. Серая. Толстая. С длинным лысым хвостом. Она вцепилась в руку и висела. А Кейрен, которого едва не выворачивало от отвращения, рукой тряс, пытаясь избавиться от нее. Молча. Зло. Крыса не отпускала.
— Тварь!
От звука его голоса крыса вздрогнула и разжала зубы, она шлепнулась на пол с мерзким звуком, но прежде чем Кейрен наступил на нее, нырнула в щель.
Тварь…
Проклятье.
— Что случилось? — сонный голос Таннис унял дрожь.
— Ничего.
— Руку покажи, герой, — она встала и подкинула угля в почти погасшую жаровню. — Крыса?
На языке вертелась злая отповедь, но Кейрен сдержался. Не вина девчонки в том, что она пытается выжить, как умеет. Жалеть он ее не станет, но и злится на нее бессмысленно.
— Покажи руку, — буркнула Таннис, вытащив из кипы свертков мешочек. — Если крыса, то укус прижечь надо.
Кейрен высунул ладонь меж прутьев. Живое железо проступило над ранкой, стягивая края.
— Вот как оно… — Таннис смотрела на капельки, которые застывали, превращаясь в кожу. Минута, и от крысиного укуса не осталось следа. — А я прижигала…
Она стояла, взъерошенная, теплая со сна и терла щеку, не зная, что еще сказать.
— Больно было?
— Больно, — Таннис почесала левую ступню о ногу, на ней были вязаные носки из грубой шерсти, такие же, как на Кейрене. Шерсть кололась, и кожа зудела. — Но если не прижечь, то скопытиться можно. На крысах много всякой заразы.
Она вернулась к шкафу и убрала мешочек.
— Есть будешь?
— Буду, — согласился Кейрен.
Из шкафа появилась черная, заросшая копотью, решетка, которую Таннис закрепила над углями.
— Войтех учил готовить на костре. Овсянку?
— Как хочешь.
— Тогда овсянку. Честно говоря, повар из меня дерьмовый, это даже мамаша признавала, руки кривые. Поэтому извини, если что…
— Уже утро?
— А фиг его знает. Может, и утро. Какая разница?
— Никакой, — согласился Кейрен.
Таннис достала котелок, такой же черный, закопченный, как и решетка. Кейрен надеялся, что хотя бы внутри котелок чист, и завтраком его не отравят. Плеснув воды, Таннис поставила котелок на решетку.
— Вообще я овсянку не люблю, — призналась она. — Но мамаша ее готовит постоянно… готовила.
Эта оговорка заставила Кейрена замереть.
— Ты ведь всерьез вчера говорил? — она ворошила угли, поднимая тучи белого пепла.
— Да.
— Если я тебе помогу, то…
— Я заплачу тебе за помощь столько, сколько ты попросишь.
— Рискуешь, — Таннис усмехнулась, вот только как-то нерадостно. — Я ж и десять тысяч фунтов запросить могу…
— Мой род вполне способен выдержать подобные траты. Хотя я надеюсь, что ты проявишь благоразумие.
Пепел летел в котелок, но Таннис данное обстоятельство не смущало, она и вовсе словно забыла о том, что собиралась готовить завтрак. Таннис сидела на скамеечке, подтянув ноги и сгорбившись. Волосы ее падали на лицо, и выражение его было одновременно и растерянным, и упрямым.
— Оставь свои деньги себе.
— Отказываешься?
— Ты славный, — она потерла шею, на которую опустился серый лепесток пепла. — И наверное, привык, что если хорошо заплатить, то… много мне радости будет с этих денег на каторге?
Кейрен молчал.
— Я ведь тебе на пару лет наговорила, верно?
Он кивнул.
— И даже если на прошлых грешках крест поставить, то нынешние… меня ищут.
— Полиция?
— И полиция тоже. Найдут они — повесят. Найдут… не они — прирежут. В лучшем случае, просто прирежут.
Вода закипела, выплеснулась за края котелка, и разозленное пламя плюнуло искрами. Таннис же, сыпанув в воду щепоть крупной каменистой соли, встала.
— Из-за того, что ты провалила задание?
— Да нет. Грент, сволочь, давно меня на расход подписал, — она вернулась с холщовым мешком. — И вашим сдал, чтоб было на кого собак повесить.
Таннис сыпала крупу горстями, и часть летела на угли, сгорала, распространяя по залу невыносимую вонь. Кейрен, которому казалось, что к местным запахам он привык, зажал нос пальцами.
— Это не овсянка… не знаю, что, но не овсянка.
— Да нет, она вроде, — Таннис раскрыла мешок и заглянула внутрь, принюхалась и пожала плечами. — Могу масла добавить, вкуснее будет…
В то, что серую клейкую массу, в которой с трудом проворачивался черпак, в принципе можно сделать съедобной, Кейрен сомневался. Содержимое котелка уже не булькало, но шипело, и запах гари усиливался.
— Проклятье! — Таннис схватилась за ручку ладонью и тут же выпустила, сгорбилась, прижимая руку к животу. — Да что это такое…
— Дай сюда.
Она трясла рукой, упрямо поджав губы.
— Сюда дай.
Кейрен нащупал флягу, в которой уже был не ром — вода. И когда Таннис все же решилась сунуть руку меж прутьев, крепко сжал запястье. Отвернув крышку зубами, плеснул водой на белый рубец ожога.
— Терпи.
Терпела. Смотрела исподлобья, дышала мелко, часто, и по виску ползла капля пота, которую хотелось смахнуть. И вообще желания были странными.
Обнять ее.
И зарыться носом в волосы, стоять, вдыхая терпкий пряный аромат, от которого голова идет кругом. Не отпускать. Утешить.
И Кейрен, наклонившись, легонько подул на ладонь.
— Зачем?
— Просто так.
Мама дула на его ссадины, и боль отступала.
А ладони у Таннис узкие, с кожей жесткой, с трещинами и бляшками застарелых мозолей. Вот старый шрам между пальцами, белая нить, которую тянет смахнуть. И Кейрен, не устояв перед искушением, касается шрама губами. От рук пахнет дымом и паленой кашей.
— Прекрати.
Вид у нее растерянный. И одновременно с этим — несчастный.
— Пожалуйста.
Позже, когда изучит эту руку. Длинные сильные пальцы, ногти ребристые, криво обрезаны, а то и вовсе не обрезаны. Еще один шрам… и не один.
— Откуда?
Таннис больше не пытается руку забрать.
— Да… не помню уже.
Она краснеет, и краска заливает шею, вспыхивают щеки, уши становятся вовсе пунцовыми. А ресницы дрожат, словно Таннис изо всех сил сдерживает слезы.
— Все хорошо?
У нее получается выдержать взгляд.
— Дерьмово все, — отвечает Таннис. — Ты себе не представляешь, до чего все дерьмово.
— Не представляю, — Кейрен выпустил руку. — Расскажи.

Ночь прошла, а легче не стало.
Муторно.
Как в тот день, когда Войтеха повесили… обычный ведь день. Весенний. Солнечный даже. Таннис, выбравшись из убежища у старой колокольни, щурилась и терла слезящиеся глаза. Домой кралась, и лишь оказавшись в безопасной тишине подъезда, выдохнула с облегчением. По лестнице бежала. И дверь толкнула, а та отворилась беззвучно…
…мамаша встретила пощечиной. А потом, не сказав ни слова, за ремень взялась. Била по рукам, по плечам, по ребрам, на которых вспухали красные следы. Молча била. Остервенело. И Таннис, сжавшись в комок, прикрыв голову руками, терпела. А потом мамаша отбросила ремень и, обняв, разрыдалась. Она цеплялась за Танни, трогала щеки, шею, растрепанные грязные волосы, плечи…
— Дурочка, — шептала, — дурочка моя… в кого ты пошла такая только?
И от этих ее причитаний стало по-настоящему страшно.
Неужели приходили?
— Где ты была? — мамаша дернула за волосы, но не сильно, ее ярость уже догорела, сменившись жалостью. — Бестолковая…
Какая есть.
— Успокойся, — мамаша поднялась и заставила Таннис встать. — Никто тебя не ищет. Молчит твой…
Это было если не чудом, то почти.
Мамаша же спустилась за водой и, поставив Таннис в старый медный таз, сама поливала ее, натирала едким вонючим мылом, терла щеткой, пока кожу до крови не разодрала…
— Ну скажи хоть что-нибудь?
Вода была ледяной, и у Таннис зубы сводило от холода. Она вытиралась старой простыней, долго, оттягивая тот момент, когда чистая кожа вынуждена будет соприкоснуться с не очень чистой одеждой. А мамаша кинула отцовскую рубашку, тогда еще большую, до колен достававшую.
— Что с Войтехом?
— Повесят, — мамаша подобрала губы и отвернулась. А потом тише добавила. — Утром должны были. Одевайся!
Она отвесила пощечину, которая странным образом вернула Таннис в сознание.
Должны были.
Утром.
Таннис натянула рубашку. Закатала рукава. Она была собой и кем-то другим. И этот другой заставлял Таннис двигаться. Дышать.
Это он сел за стол, проведя ладонью по липкой его поверхности. Он подмечал пятна, что оставались после отцовского пойла, или жира, который выплескивался со сковородки… черный отпечаток ее днища… и вот еще царапины — это сама Таннис ножом пыталась вывести свое имя.
Этот другой подтянул к себе газетный лист, который был мало чище стола. И он же взялся за вилку с тремя зубцами, четвертый был обломан. Этот другой заставлял сосредоточиться на вещах неважных, иначе сама Таннис разревется.
Или сделает глупость.
— Не думай даже, — матушка была согласна с тем другим и слова подкрепила подзатыльником. А потом поставила перед Таннис сковородку с холодной кашей, приправленной кусочками сала. — Ешь. И забудь.
Тот, другой, заставил ковыряться в каше. Он рукой Таннис цеплял куски и отправлял в рот, двигал челюстями, пережевывая резиновые безвкусные куски сала. Он глотал. И он же, когда желудок раздулся, отяжелел, вилку отложил.
— Пей, — мамаша сунула кружку с чаем, приправленным отцовским пойлом. — Пей и иди спать. Завтра станет легче.
И Таннис охотно поверила этому обещанию.
Завтра.
Сегодня она выпьет горький чай, который как лекарство, ляжет в постель, позволив укрыть себя старым одеялом. Ноги подтянет к груди, закроет глаза. Сон придет не сразу, и Таннис будет разглядывать стену перед своим носом, рисунок трещин на ней, и сальные пятна… она станет считать, вслух, до ста и дальше, с каждым счетом проживая одну секунду, которая идет без Войтеха.
И уговаривать себя, что завтра станет легче.
Не стало. Она проснулась в слезах и закусила руку, уговаривая себя успокоиться. Мамаша на эти слезы разозлится. Ей Войтех никогда не нравился и, наверное, она рада, что его не стало.
Смешное слово.
Вот был. А вот раз и не стало…
Повесили. И теперь Таннис придется жить без него. А она не умела одна. Не хотела.
Наверное, мамаша чуяла, что с Таннис неладно, и от себя не отпускала. Заставляла вставать. Есть. Давала какую-то мелкую, бессмысленную работу, которую никогда прежде-то не делали. Говорила, зудела, не умолкая. А отец возвращался с работы трезвым и, взяв Таннис за руку, шел гулять.
Просто так.
И это тоже было странно.
Она помнила, что очнулась лишь поздней осенью, и это пробуждение было внезапным. Таннис вдруг осознала себя, стоящей в переулке. Отец держал ее за руку и рассказывал что-то нарочито бодрым тоном. Таннис слушала хриплый надсаженный голос его, вдыхала запах табака и кисловатого эля — отец по пути завернул-таки в паб, принял для души. Она вдруг остро ощутила и холод, и сырость, что ботинки промокли, и куртка тоже, а по лицу ползут капли дождя. Он шел давно, и кажется, Таннис потеряла счет дням.
— Какое сегодня? — спросила она, и отец замер. Он до самого дома не произнес ни слова, а вечером напился, мамаша сказала, что на радостях.
О Войтехе больше не заговаривали. А Таннис не спрашивала. Только весной вернулась в убежище, навела порядок, так, на всякий случай. И возвращалась часто, словно чуяла, что пригодится местечко.
Она убрала за спину руку, боль в которой не прошла, но стала вполне терпимой.
— Рассказать…
Кейрен ждал.
Странный он. Чужой, но… родной как будто. Таннис фыркнула, отгоняя нелепую мысль, и отвернулась. Так оно легче. Котелок, с которого уже потянуло горелым, она сняла. В шкафу отыскались и жестяные миски, Таннис брала наугад, но вышло, что из шести вытянула свою и Войтехову.
Случайность.
И придавать ей значения не стоит.
Каша склеилась одним комом, какого-то тошнотворного зеленоватого цвета. Она была безвкусна и липла к зубам. Но Таннис упрямо жевала, запивая отстоявшейся водой. Кейрен свою порцию осматривал, кривился, подносил к носу и вдыхал запах, не самый, надо сказать, приятный.
— А можно мне то, что было вчера? — он все-таки отставил миску и, присев у решетки, протянул к жаровне руки. — И тебе рекомендовал бы это… не есть.
— Волнуешься?
Жевать кашу становилось все сложнее.
— Переживаю. Ты моя свидетельница.
— Кто?
— Таннис, — он скрестил ноги и, сняв носок, поскреб ступню. Поморщился и пальцы торопливо вытер о штаны. — Послушай, давай поговорим серьезно. Я понимаю, чего ты боишься.
— Того же, что и все. Болезни. Смерти. Каторги, — Таннис облизала ложку. — Да, каторги, пожалуй, больше, чем смерти.
Он кивнул. А смотрит так, что каша растреклятая в горло не лезет. Она и в принципе не очень-то лезет, но Таннис всегда отличалась упрямством. И завтрак она съест.
— Если я привлеку тебя за соучастие, тогда каторга, а то и виселица, неминуемы. Но мы можем заключить сделку. Ты выступишь свидетелем, а я…
— Скостишь мне срок. И добрый суд вкатит не двадцать лет, а только десять.
— С тобой сложно.
— Как есть.
— Суда не будет. Не над тобой.
Он всерьез это?
Всерьез.
— Я понимаю, что у тебя нет оснований мне верить, но, Таннис, я готов поклясться, что не позволю причинить тебе вред. Мое слово — слово рода. И если я обещаю защиту, то…
Поверить хотелось.
— Сколько ты собираешься прятаться? Неделю? Две? Три?
— Столько, сколько понадобится.
— Не выйдет, — Кейрен поднялся. — Я не хотел тебе говорить, но меня будут искать и найдут.
— Здесь?
В подземном городе не так-то просто кого-то найти. Здесь сотни тысяч нор, выгрызенных в каменистой породе еще на заре существования города, помнящие его иным, принадлежащим людям. И сотворенные позже. Галереи и подземные реки, целые озера черной воды, огромные залы, куда больше нынешнего, и своя, запретная жизнь, о которой живущие на поверхности знать не знают.
— Здесь, — подтвердил Кейрен. — Я не человек, Таннис. Мой след… иной. Не запах, но… в управлении есть нюхачи, которые довольно точно определят мое месторасположение. А остальное — уже проще. Эти подземелья велики, однако где-то наверняка имеется план их, да и без плана…
Он был убедителен, ищейка-Кейрен.
Проклятье.
И убежище, такое надежное, разом перестало быть убежищем.
— Скоро здесь появятся нюхачи. И от того, до чего мы с тобой договоримся, будет зависеть и мое поведение, и твое будущее.
— Осмелел, да?
Таннис злилась. На себя. На него.
На скотскую жизнь эту, в которой все шло не так, как должно бы…
— Не грозись, — Кейрен был совершенно спокоен. — Ты не убийца и меня не тронешь. Можешь, конечно, попытаться убежать, но ты ведь прекрасно понимаешь, что бежать тебе некуда. На поверхности тебя ждут и ищут, и кто бы ни нашел, дальнейшая твоя судьба незавидна.
Правду говорит.
Нет, можно попробовать выскользнуть, добраться до папаши Шутгара, заплатить ему, благо, хоть деньги у Таннис имели, а у папаши наверняка есть знакомые в порту. И Таннис спрячут на корабле… отвезут… куда?
На побережье?
А там-то что?
— Побег — не выход, Таннис, — Кейрен опирался на решетку. — Я не позволю тебе сбежать. Да и… представь, что всю оставшуюся жизнь ты проведешь, скрываясь. Каждый день ты будешь ждать, что тебя поймают. Дергаться от малейшего шороха. Вздрагивать, поймав на себе чей-то взгляд. И гадать, как надолго еще хватит твоей свободы.
Он снова прав.
Таннис уже случалось ждать, и она не готова повторить тот свой опыт.
— Поверь мне. Пожалуйста, — Кейрен протянул руку. — И я о тебе позабочусь.
— Свидетельницей?
Таннис коснулась его пальцев, тонких и белых, как у девицы.
— Свидетельницей.
— И ни тюрьмы, ни каторги, ни виселицы?
— Именно.
Холодные. Опять он мерзнет, и надо бы угля подбросить, а жаровню еще ближе придвинуть, хотя она и так вплотную к прутьям стоит.
— Обещаешь?
Верить страшно.
— Клянусь именем рода, — Кейрен коснулся перстня.
Нельзя ему верить.
Ищейка.
Чужак. И помочь он хочет прежде всего себе.
Кейрен вдруг нахмурился и приложил палец к губам. Он вслушивался в тишину, и Таннис поневоле насторожилась. Ей местные звуки были знакомы куда как лучше.
Шелест. Слабый скрежет — вода пробирается по проржавевшим трубам древнего водопровода, которые уходят куда-то вниз. Всхлип и словно бы стон проседающей земли. Редкие обвалы. Шорох крысиных лап… и не только.
Она услышала эхо чужих голосов.
— За тобой?
Кейрен втянул воздух и помотал головой. Значит, за Таннис.
— Решай, — он повернулся к Таннис.
Уйти? Бросить его здесь?
Грент не чурается крови.
Выпустить и…
— Поверь мне, — Кейрен коснулся плеча. — Пожалуйста.
А что ей еще остается?

Глава 20

Бессонная ночь сказалась головной болью, которая то вспыхивала ярко, почти ослепляя, то отступала, оставляя знакомую тяжесть в висках. Стучали молоточки пульса, и Брокк то и дело прижимал пальцы к голове, пытаясь унять эту несвоевременную мигрень.
— Вам плохо? — его жена поднялась.
Сегодня на ней темно-зеленое платье, красивое, но… шилось оно явно для женщины в возрасте. Строгое и тяжеловесное, оно лишь подчеркивало юность Кэри.
Высокая. Стройная.
Изящная.
Девочка, написанная акварелью, дитя не то воды, не то ветра, чье настроение меняется слишком быстро, чтобы уследить за ним. Но Брокку нравится смотреть.
Неуверенность и робкая улыбка.
Рука, которая замирает над его ладонью. Рукава соприкасаются, а пальцы ее ложатся на перчатку.
Выдох. И взмах ресниц. Долгий выжидающий взгляд. Мягкое:
— С добрым утром.
И Брокк отвечает:
— С добрым. Хорошо спалось?
На щеках ее вспыхивает румянец. Знает? Конечно, его присутствие наверняка выдал запах.
— Спасибо, — румянец становится ярким, а пальцы на ладони дрожат. И Брокк чувствует дрожь, пусть бы это и невозможно. Его рука все еще мертва.
Смущение.
И прикосновение к губам, легкое, словно Кэри пытается спрятать улыбку. Или же запереть показавшийся ей неуместным вопрос.
— Вы…
— Я. Надеюсь, не побеспокоил?
— Нет, — она замолкает и смотрит под ноги, на темную ковровую дорожку, на туфельки, выглядывающие из-под юбок. В лестнице два десятка ступеней.
Всего-то два.
А стол чересчур велик, и Кэри оказывается по другую его сторону. Ее руку не хочется отпускать, и возникает неловкая пауза.
Еще вчера Брокк мог позволить себе не замечать жену. А сегодня… слишком быстро все изменилось. Один вечер. Одна ночь. А ему уже невыносимо сложно не разглядывать ее. Тонкая шея — волосы Кэри подобрала, закрутив на затылке строгий узел, — и пара светлых прядок, невесомых, слегка касающихся кожи. Кружево, сквозь которое проглядывает кожа. И тонкая нить вены. Тень на узком плечике… Кэри прикасается к нему, словно ей неудобно, что плечо это обнажено, и хочется подтянуть платье.
Острый подбородок с ямочкой.
Фарфоровые щеки.
Изящный нос с аккуратными ноздрями. Светлые брови и желтые яркие глаза.
— Что-то не так? — она вдруг пугается и подается назад, убирает руку, и Брокк чувствует внезапный ее страх, только не может понять, чем он вызван.
— Вы чудесно выглядите.
Не верит.
Недоверие — тень на ее лице. И ладошка, замершая на горле, прикрывшая острые ключицы.
— Это платье… очень открыто, — она убирает руку и замирает. — Я не привыкла к таким.
Оно лучше, чем те серые, которые Кэри носила прежде. Те делали ее бесцветной.
— Подарок Ее Величества, — тихо добавляет она, опуская взгляд.
— Вам… идет.
— Неправда.
— Неправда, — соглашается Брокк, с трудом сдерживая улыбку. — Но мне показалось, что вам приятно будет слышать.
— Друзья не должны врать, — Кэри сжимает кулачки.
И манжет приподнимается, обнажая худенькое запястье с застывшим рисунком живого железа.
— Больше не буду. Обещаю.
— Спасибо, — она наклоняет голову, благодаря за обещание. Верит, что Брокк его сдержит? Пожалуй… Друзья.
Нелепость.
И единственный шанс удержаться рядом, когда она перестанет в нем нуждаться.
— Если это платье вам не нравится, зачем вы его надели?
Она вспыхивает и сжимает в кулачке вилку.
— Друзья не должны врать, — напомнил Брокк. Настроение странным образом улучшалось, и головная боль не в силах была его испортить. Она вновь отползла, заставив поверить, что вот-вот исчезнет.
— Вы смеетесь надо мной?
Тень обиды. И прикушенная губа. Вздох. И долгий взгляд из-под ресниц.
— Ничуть.
— Другие, — Кэри вздохнула, — нравятся мне еще меньше.
— Веская причина. В таком случае, почему бы вам не заказать платья, которые бы вам нравились?
Удивление. И немой вопрос в глазах.
Кажется, стоит прояснить некоторые моменты.
— Кэри…
Она вздрагивает и роняет вилку, а потянувшись за ней, сталкивает бокал, который падает с оглушительным звоном, взрываясь осколками.
— Простите…
Кэри пытается собрать осколки.
— Все хорошо, — стол слишком велик для двоих, и Брокк не успевает ее остановить. Обходит, присаживается на корточки, перехватывает руку ее, такую неестественно хрупкую. Запястье бледное и косточки выделяются, а ладонь осколков полна.
— Я неуклюжая.
В желтых глазах стоят слезы, и Кэри часто моргает, чтобы не расплакаться.
— Уклюжая. Очень даже уклюжая, — Брокк гладит запястье.
— Опять врете?
— Приходится. Отдай, пожалуйста, пока не порезалась.
Она высыпает осколки на перчатку, и все-таки на коже вспухает красная капля. Кровь расползается по стеклу, окрашивая его розовым, а Кэри завороженно смотрит.
И пульс ее учащается.
— Сейчас, — Брокк не позволяет ей забрать руку. — Вставай.
Встает, смотрит на ладонь, на кровь, и часто-часто дышит.
— Больно?
Качает головой. Живое железо затянуло порез, но кровь осталась. И кажется, именно ее вид пугает Кэри.
Платок. Вода. И едва слышный вздох Кэри. Она не убирает руку, но отворачивается.
— Простите…
— За что?
— Я… этот запах… напоминает.
— О плохом?
— Да, — она выдыхает.
Бледна. Напугана.
Ее память полна чудовищ… и кажется, после войны не осталось никого, кто бы мог заснуть спокойно. Хотя Кэри и не была на той  войне, ее собственная оказалась не менее кровавой.
Но она молода, а раны заживут.
— Сверр… иногда уходил охотиться… он так называл. А когда возвращался, от него пахло кровью. Ему это нравилось. Я ни о чем не спрашивала. Ему опасно было задавать вопросы. Но однажды он сам рассказал и… и показал. Мы поссорились и… и он сказал, что если я попробую сбежать от него, то он сделает так со мной.
Она подносит ладонь к лицу, пальцы растопыривает, разглядывает руку.
— Его больше нет, — Брокк не способен защитить ее от памяти и самое себя.
Кэри кивает, но, кажется, не верит.
Молчит.
Молчание становится тяжелым.
Она близка. И просто — руку протянуть. Коснуться, утешая. Обнять. Пообещать, что все дурное, что было в ее жизни, осталось позади… Кэри поверит. Ей хочется верить.
Непозволительная близость желтых глаз.
Непозволительная.
Близость.
— Извините, — она первой обрывает нить взгляда и отстраняется.
Правильно.
Нельзя пересекать границу, им же вычерченную.
И снова стол. Белая скатерть. Серебро. Стекло. Высокая ваза. И темные тепличные ирисы. Пурпур лепестков, теплый багрянец зева. Мягкая зелень толстых стеблей.
Кэри разглядывает цветы, чтобы не смотреть на него. А он поворачивается к окну, и морщится от головной боли. И забывшись, трет виски пальцами, пытаясь отогнать мигрень.
— Вам плохо, — Кэри встает, она идет.
Три шага всего. Глухой звук — каблучки ее туфель соприкасаются с паркетом. Блестят на полу осколки стекла, словно драгоценные камни…
— Это пройдет, — Брокк жмурится.
Нельзя отвернуться.
И сбегать глупо.
— Закройте глаза, пожалуйста, — рукав ее платья касается щеки. Холодный шелк. Темно-лиловое кружево, жесткое, словно вырезанное из бумаги. А пальцы мягкие. — Расслабьтесь.
Когда она рядом?
Вчерашний вечер вдруг все изменил. Но Брокк послушно закрывает глаза.
— У Сверра тоже случались головные боли… и раньше, когда он… — Кэри замолкает, но дрогнувший голос выдает ее волнение. — Ему помогало, когда я… хотя, возможно, Сверр и лгал. Ему просто нравилось, когда я рядом.
Печаль. Терпкая, как вчерашнее вино, которое так и осталось недопитым.
Но боль и вправду отступает.
Кэри массирует виски, касается волос, но прикосновения эти легки, едва ощутимы. От рук ее пахнет травой, и еще, пожалуй, весенним дождем, что плавит слежавшиеся за зиму снега, омывает каменные щеки дома, стекла… и самую малость — железом. Пряный аромат. И тянет прижаться к раскрытой ее ладони, пальцы губами поймать…
…друзья так не поступают.
Не стоит забываться.
— Вам лучше? — она отстраняется, вновь задевая его рукавом.
— Намного.
Уйдет.
И вновь наступит тяжелое молчание, которое Брокк не умеет заполнить. Ему не хочется отпускать Кэри, она же, словно ощущая это нежелание, медлит.
— Быть может… — бросив взгляд в окно, он подал руку. — Вы не откажетесь от небольшой прогулки? Дом я, полагаю, вы уже изучили, но есть еще парк и оранжерея…
— С радостью.
Радовать ее легко. И желтые глаза темнеют, обретая медвяный оттенок…
Брокк отворачивается.

Прогулка. Он целую вечность не выбирался из дому, чтобы не по делу, а просто так… день солнечный, ясный, пусть бы и холодный. Ветер пробирается сквозь тонкую ткань пальто, и Брокк ежится, поднимает воротник.
— Тебе не холодно?
Он не знает, как к ней обращаться, сбивается то на вежливое «вы», которое помогает держать дистанцию, то вдруг эта церемонность начинает казаться ему нарочитой, и Брокк отступает.
Путается.
И вновь возвращается к началу. Кэри же словно и не замечает его смятения. А может и вправду не замечает. Для нее здесь все внове.
— Отсюда дом похож на замок, — она прячет руки в меховой муфте, и ей к лицу и муфта, и пальто, и рыжая лисья горжетка, и маленькая смешная шапочка, украшенная вышивкой.
Здание из красного кирпича. Два крыла, две башни и острая крыша с медным флюгером. Ветра дуют западные, холодные, и на щеках Кэри горит румянец.
— Он очень старый?
Ей интересен этот дом, его потемневшие от воды и возраста стены, на которых распластались темные побеги винограда. Лишенные листвы, они глядятся трещинами, разрывами на красной ткани.
— Он начался с западной башни, правда, теперь от нее остался лишь фундамент. Ну и подвалы.
Вне дома просто.
Идти рядом, близко, но не настолько, чтобы близость эта ее смутила.
Дорожка. Лужи, в которых отражается солнце и кривые ветки кленов. Деревья тянутся друг другу, сплетаются в странное кружево, сквозь которое проглядывает блеклое осеннее небо.
— Весной здесь красиво…
Кэри кивает, останавливается и, подобрав юбки — становятся видны сапожки и тонкие щиколотки, обтянутые шерстяным чулками — перепрыгивает через лужицу.
— Леди так не делают, да? — она наклоняет голову, и шапочка съезжает на ухо…
Ребенок.
Она просто-напросто ребенок, которому нужен… кто?
Не муж точно.
— Не знаю, — Брокк, примерившись, перешагивает лужу. — У меня не так уж много знакомых леди.
Кэри отвечает важным кивком.
Дорожка вьется, то исчезая под толстой шубой листвы, которая в дождях утратила осеннее золото свое, побурела, слиплась, то выглядывая, пробираясь под зеркалами луж.
Белые статуи, отмытые дождем, следят за Брокком с каменных постаментов.
— Их привез мой прадед, он работал на Побережье…
…статуи нуждались в реставрации, а парк — в хорошем садовнике.
— А вам доводилось бывать на Побережье?
— Да.
Она замирает перед фигурой шута. Белый мрамор некогда был расписан цветной эмалью, но многие дожди лишили шута красок. Поблекла алая эмаль колпака, стерлась позолота, и кургузый пиджачок, задравшийся на спине, гляделся грязным. Шут же склонился перед Кэри в поклоне, вытянув руку, словно просил подаяние. Лягушачье лицо его с непомерно большим ртом было уродливо и меж тем очаровательно в своем уродстве.
— И море видели?
Кэри рассматривает шута, а он глядит на Кэри, и в мраморных глазах Брокку видится насмешка.
— Видел.
— Какое оно? — Кэри, высвободив руку из мехового плена муфты, касается облупившихся мраморных пальцев с кривоватыми ногтями.
— Бескрайнее, — Брокк не умел рассказывать, да и сейчас вдруг понял, что у него не хватит слов, чтобы описать увиденное.
…ломаная линия берега. Каменные юбки гор, что уходят под водяное покрывало. И белые башни крепости, которая слишком стара, чтобы и вправду служить защитой. Ветра давно взяли преграду ее стен, а дикий хмель обжился на камне, привязывая крепость к скале.
Тень драконьих крыл, лиловая, полупрозрачная, как кисея, накрывает и скалы, и крепость, и берег, ложится на море, которое словно прогибается под тяжестью этой ноши. И волны отступают.
Дракон скользит.
Синева.
Сверху — неба. Снизу — моря. И Брокк в какой-то момент чувствует себя потерявшимся в этой безоглядной синеве. Солнце слепит, разливая по поверхности воды озерца света, и он закрывает глаза рукавом…
— Если хотите, — Брокк поднимает взгляд. Нынешнее солнце ослабело, обрюзгло, сделавшись странным образом и больше, и тусклее, — я покажу вам море.
— Очень хочу.
Кэри принимает его руку и, проведя пальчиками по шву перчатки, задает новый неудобный вопрос.
— Она вам не мешает?
— Я привык.
— Но мешает, да?
— Немного.
Стесняет движения. Железные пальцы и без того не отличаются чувствительностью, а кожа, пусть бы и тонкой выделки, вовсе делает их неуклюжими.
— Тогда зачем вы ее носите? — Кэри не улыбается, смотрит в глаза, и ныне цвет ее собственных вновь меняется, яркие, как первые одуванчики.
— Затем, что многим неприятно видеть мое уродство.
Ей это странно. И Кэри теряется, она оглядывается на шута, будто он способен помочь, подсказать, но шут молчит, и Кэри пожимает плечами:
— Она не уродлива…
Не ложь.
Но и не правда.
— Странно, да… но не уродливо. Я вас обидела?
— Ничуть.
— Врете, — со вздохом говорит она и хмурится. — Почему вы все время мне врете? Думаете, что я ребенок?
Ребенок. Забавный и наивный.
— Думаю, — Брокк с трудом удержался, чтобы не прикоснуться к ней, — что многие с вами не согласятся.
— Но…
— Давайте сменим тему.
Подрастет — поймет, что мир — не то место, где все друг к другу добры… уже понимает, но ей пока кажется, что собственная ее жизнь — скорее исключение, нежели правило.
— Как вам будет угодно, — Кэри слегка наклонила голову. — Тогда расскажите о себе.
— Что рассказать?
— Что-нибудь, — она шла по дорожке, которая вдруг стала слишком узкой, и юбки Кэри, темные, тяжелые, касались ног. — Нам ведь следует получше узнать друг друга.
— Пожалуй.
Наивная детская хитрость.
И слишком взрослый взгляд, в котором, хвала руде, нет жалости.
— Что ж… — Брокк коснулся подбородка, не зная, с чего начать. — Мне тридцать лет и я Мастер-Оружейник. Вот и все.
— Тридцать, — задумчиво произнесла Кэри.
Много? С высоты ее почти-шестнадцати, Брокк — глубокий старик. И это тоже повод держаться подальше, не мешать ей жить.
— Вы не любите говорить о себе.
— Просто говорить нечего.
— А ваша семья?
Дорожка привела к ограде. Узоры серого железа, и тонкие пряди плюща. Он сохранил часть листвы, глянцевая зелень которой была слишком яркой, какой-то искусственной.
— Осталась лишь сестра.
— Вы ее любите? — Кэри потянулась к ограде, но у Брокка получилось перехватить ее руку.
— Осторожно, плющ ядовит.
Ее пальцы побелели от холода. А на кромке запястья лежит тень рукава, прикрывая бледную кожу с тонкими венами.
— И да, я люблю сестру, — Брокк, наклонившись, дохнул на руку. — Вы замерзли. Возможно, стоит вернуться?
— Чтобы вы спрятались в мастерской? Нет уж.
Легкая улыбка, светлая.
Друг.
Он всего-навсего друг. И не следует забывать об этом.
— Вы не хотите со мной расставаться?
Кэри не отводит взгляд. И снова глаза темные, не мед, но теплый янтарь…
…его было много на побережье. И поутру, после отлива, на песчаный пляж приходили люди. Они бродили, зыбкие фигуры в предрассветном мареве. Отсветы факелов в морской воде. Ненастоящий призрачный мир, гротескный, изломанный.
Фигуры то и дело замирали, наклонялись, резко, неестественно выгибаясь, хватали куски янтаря, которые складывали в корзины. И совокупное их движение, неторопливое, но меж тем постоянное, казалось Брокку танцем…
— Не хочу, — призналась Кэри. — Но если я вам мешаю…
Она замолкает и убирает руку, прячет в меховое нутро муфты, взгляд отводит, стараясь показаться безразличной. Уступает предлог.
Чего проще, сослаться на занятость и уйти, в конце концов, Брокка и вправду ждут дела.
— Ничуть. А семья… пожалуй, она была самой обыкновенной, — слова заполнят внезапную неловкую пустоту, да и нет ничего тайного в семейной истории. — До определенного момента. Признаться, отца я помню плохо, он погиб, когда мне было четыре.
Тропинка вьется вдоль ограды, пробирается мимо кустов одичавшей малины, которая переплелась с колючими же стеблями шиповника.
— Я на него мало похож… он был принят в род. Так уж вышло, что у деда не было сыновей…
— А ваша мать…
— Вышла замуж, едва ей исполнилась пятнадцать.
— Она была счастлива? — Кэри осторожно переступает через плети малины, выбравшиеся на дорожку. И замирает, с непонятным напряжением ожидая ответа на свой вопрос.
— Сложно сказать… я не спрашивал.
…вряд ли. В противном случае, разве ушла бы она из дому?
Брокк смутно помнил человека в черном кителе, резковатый его запах, вечно ледяные и какие-то жесткие руки, голос хрипловатый. Мама рядом с ним казалась хрупкой, нервной.
Она не плакала, но…
— Мой отец был на двадцать лет старше ее.
…и по словам деда отличался редкой сухостью нрава. Если уж сам дед, не особо склонный к проявлению эмоций, подчеркивал эту особенность Коннора из рода Высокой Меди, то, стало быть, он и вправду был сухарем.
А мама всегда горела, ей было тесно в рамках образа, который создал дед. Наверное, Брокк в нее пошел, поэтому и мается.
— После его смерти мама три года носила траур, — Брокк предложил руку, и Кэри приняла ее. Странно, он точно знает, что не способен ощутить ее прикосновение, но все же чувствует тяжесть ее ладони и тепло. — Черный цвет ей не шел.
Он уже помнит то время. И ее визиты. Бледные руки в черном кружеве перчаток. Широкие рукава, словно крылья летучей мыши. Высокий воротник и два ряда пуговиц, словно кто-то прочертил тропинку от маминого горла к широким юбкам. Слабый запах талька и перьев.
Жесткая ткань. И бледные щеки мамы. Тихий ее голос…
— Затем дед стал поговаривать о новом замужестве, она ведь была достаточно молода и… пожалуй, многие сочли бы эту партию удачной.
Кэри не перебивает.
Она просто держится рядом, и близость ее странным образом приносит успокоение.
А тропа вьется, сворачивает к старым фонтанам, которые изрядно заросли мхом. В чашах же, некогда казавшихся Брокку огромными, вода зацвела. И Кэри, поднявшись на цыпочки, всматривается в свое отражение.
— Сколь я знаю, мама и думать не хотела о том, чтобы снова выйти замуж…
…ссоры за запертой дверью, но Брокк слышит каждое слово. Он достаточно хорошо изучил дом, чтобы отыскать слабые его места.
— Но думаю, она понимала, что дед рано или поздно заставит ее.
…не из собственного желания, он все-таки любил маму, но во благо рода. И как бы все повернулось, исполни она его волю?
— И чем все закончилось? — Кэри касается зеленой воды и, подняв пальцы, позволяет каплям стекать. И по воде бегут круги, ширятся, гаснут, достигая каменного берега.
— Тем, что мама влюбилась. И сбежала из дому…
…дед пришел в ярость. Брокк и прежде побаивался его, сухого старика, казавшегося несправедливо строгим. Что бы Брокк ни делал, старик оставался недоволен. Он поджимал тонкие губы, щипал короткую свою бороду и раздраженным хрипловатым, словно простуженным голосом, произносил:
— Ты должен понимать, какая на тебя возложена ответственность…
В школе становилось легче. Брокк даже радовался, оказываясь за ее стенами. Учителя, конечно, были строги, но куда менее требовательны, чем дед. А учеба давалась легко, вот только благодарственные письма, которые Брокк привозил домой, не вызывали у деда радости. Он читал их, хмурился и говорил:
— Не позволяй себе расслабиться и поверить, что ты лучше прочих.
А вот мама радовалась… правда, радость проявляла как-то робко, отстраненно. Но то утро многое изменило. Брокк приехал накануне поздно вечером, и сразу был отправлен в свою комнату. Он привычно отдал письма, зная, что услышит, но все же спускался к завтраку, надеясь… просто надеясь, что дед, наконец, переменится, скажет, что Брокк достоин той роли, которая ему предопределена от рождения.
…чтобы заслужить похвалу надо стать самым лучшим.
И не стать, — быть.
Боясь неодобрения, Брокк одевался тщательно, долго возился с шейным платком, а камердинер хмурился, но не предлагал помощь. И это тоже было правильно.
К завтраку успел. Спустился в столовую, которая была привычно мрачна. Окна скрылись за бархатными щитами гардин, но в щели все равно проскальзывает свет, и дед, склонившийся над тарелкой, хмурится, трет виски.
— Садись, — он заметил Брокка не сразу, а заметив, указал на место, прежде принадлежавшее маме.
— А мама где?
— Нигде, — огрызнулся дед, махнул рукой, и лакей наполнил бокал вином. Брокк понял, что бокал отнюдь не первый. — Уже нигде. Бросила нас. Забудь о ней.
Забыть не получалось долго.
И та давняя обида вдруг проросла ядовитым плющом, заставила сжать кулаки, отвернуться, чтобы не видеть своего отражения в черной мутной воде.
— А я мамы никогда не знала, — просто ответила Кэри, она забралась на край каменной чаши и сидела, опираясь руками на спины резных дельфинов. — Сначала я на деревне росла… папа кормилицу нанял. Я ее не очень хорошо помню. Что теплая была. И добрая очень. Я ее мамой считала.
Она вздохнула.
— В пять меня забрали. Леди Эдганг сказала, что надеялась, я умру, а я выжила и всех позорю.
— Кого?
— Всех, — Кэри повторила то, что слышала, должно быть, неоднократно.
— И меня?
Она кивнула и кивок этот был серьезен.
— Все ведь знают, что я ублюдок… выродок…
— Забудь.
Желтые глаза сделались светлы, прозрачны. Солнечный свет, собранный в бокале. И пепельные ресницы длинны, Брокк касается их осторожно, смахивая снежинку. А он и не заметил, что снег пошел. Первый. Редкий.
Пляшут крупные снежинки, ледяные мотыльки, они ложатся на землю, на волглую траву, на ковры листвы, чтобы моментально истаять.
— Кто бы это тебе ни сказал, он сам был выродком.
Снежинки ласкают щеки Кэри. Истаявшие, они похожи на слезы.
— Но… моя мама…
…бросила ее при рождении.
Брокку было двенадцать, когда мать ушла. А может, ее не стало много раньше? Сколько ей было, когда ребенок появился? Шестнадцать?
Сама дитя.
Раньше он не думал о таком, вовсе старался не думать, не тревожить давние болезненные воспоминания. А теперь вдруг…
Небо сделалось сизым, с прозеленью. Белые нити облаков протянулись жилами небесной породы. Нынешняя зима будет похожа на прошлую, и все-таки отлична от нее.
— Иногда я пыталась представить себе, какая она… думала, что найду и спрошу, почему она меня отдала? — Кэри устала играть с водой и выставив ладошку, ловила снежинки. — А ты… думал о таком?
Девочка с желтыми глазами подошла слишком близко.
Всего за один день.
Даже не день. Вечер. И утро.
— Думал. И спросил… она ведь вернулась, не насовсем, а просто, чтобы… помириться.
Не с ним, Брокком, но с дедом, который ждал этой встречи, злился, раздражался, но давил в себе и раздражение, и злость. Он стал вовсе невозможен.
— Она любила меня, — Брокк протянул руку, и Кэри, приняв ее, шагнула навстречу. — Я был ее ребенком, но в то же время я был… чужим? Меня рано забрали, решив, что она не сумеет воспитать правильно. Дед…
…всегда и все стремился контролировать.
— Отец опять же. Рано появились учителя. Расписание, в котором для нее не осталось места. А потом и вовсе меня отправили в школу. Мы виделись едва ли раз в полгода. Потом был Каменный лог… и я в ней не нуждался, так она сказала.
…а она нуждалась в ком-то, чтобы жить дальше. И ушла.
Было ли обидно?
Да. До слепых глаз. Прокушенной губы, потому что плакать нельзя, он взрослый.
Райгрэ.
И должен вести себя соответственно.
— Она вышла замуж за альва. И у меня появилась сестра.
Снегопад усиливается.
Холодает. И порывы ледяного ветра пронизывают ткань. Пора заканчивать прогулку, но Брокк оттягивает момент расставания, которое неизбежно по возвращении домой.
— Ей было четыре, когда мы встретились впервые. Смешная девчонка. Любопытная. Непоседливая. Дед ворчал, но…
…он сразу полюбил ее. И зная свою сухость, жесткость, боялся подойти, напугать, оттолкнуть ненароком.
— А ты?
— Я… — его жена умеет задавать неудобные вопросы. Солгать легко, Кэри не заметит лжи, но Брокк не желает обманывать ее. Да и самому нужна правда. — Все было неоднозначно.
Длинноносая девчонка, от которой пахло вереском.
И мамина неприкрытая к ней любовь, нежность, раздражающая забота. Девчонка от нее сбегает и прячется, а Брокк давит в себе зависть.
— Я не мог отделаться от мысли, что она украла у меня мать.
Запоздалое признание. А тогда… ревность. Приглушенная голосом разума, спрятанная за хорошими манерами, но все же проглядывающая. И просьба деда не натворить глупостей.
— Все ж одной крови, — сказал он, отводя взгляд, словно стыдно стало перед Брокком.
И Эйо, любопытная, вездесущая, не способная и минуту усидеть на месте. Брокк прятался от нее, а она находила, не приближалась, видимо, чувствуя его раздражение, но лишь смотрела… и грызла ногти. Трогала стены старого дома, выискивая трещины. С восторгом расковыривала позолоченную резьбу на старом кресле…
…и уснула на полу. А мама, словно не замечая его ревности, попросила отнести Эйо в комнату. Стоило взять ее на руки, как она проснулась, окинула Брокка настороженным взглядом и поинтересовалась:
— Не уронишь?
— Ни за что.
Кажется, тогда он понял, что больше не один.
— Мы с Эйо виделись не так уж часто. А потом началась война и…
…она шла по обе стороны перевала. И продолжается во снах Брокка.
— Мама погибла. Дед за ней ушел. Сердце не выдержало.
…сухой изможденный старик, который упрямо цеплялся за жизнь, словно понимал, что не должен бросать внука. Он до последнего дня сам вставал с постели, одевался, всегда тщательно, не позволяя в одежде и малейшего беспорядка. Дед спускался в столовую и занимал место в кресле с высокой спинкой. Он вешал трость на ручку его и складывал руки на груди.
— Ну? — седые брови хмурились. — Пусть подают. И не надо мне говорить, что я должен себя беречь. Поздно уже.
Он хмурился, когда подавали диетический завтрак, ворчал, а Брокк боялся, что однажды у старика не хватит сил на это ворчание.
…дорогие люди уходят. Больно думать об этом. А не думать — невозможно.
И ледяной порыв ветра подымает влажную листву, раскатывает снежную шаль. Нет больше пуха, но есть ледяная крупа, которая царапает кожу, но прикосновение это, злое, зимнее, успокаивает.
— Мой брат, — Кэри молчала до самого порога и лишь остановившись у подножия лестницы, потемневшей, с потрескавшимися ступенями, заговорила. — Утверждал, что любит меня. А порой мне казалось, что он меня ненавидит… и это тоже сложно.
— Расскажи, — попросил Брокк, хватаясь за тонкую нить слов.
Сегодня он не был настроен на тишину и одиночество.

Глава 21

Рассказать?
С ним неожиданно просто разговаривать. Или дело в том, что Кэри слишком долго молчала? Быть может и так. А ее муж оказался совсем не таким, каким она себе его нарисовала.
Хмурым?
Пожалуй. Он сам не замечал, что хмурится всегда, даже когда улыбается, то улыбка выходит натужной, словно нарисованной. А вертикальные складки на лбу не разглаживаются, Кэри очень хочется стереть их. И тонкие морщинки, что разбегаются от уголков глаз. А ямочку на подбородке просто потрогать. Смешная она, отпечатком чьего-то тонкого пальца.
Задумчивым?
Он порой запинается в разговоре и замолкает, сам того не замечая. Пальцы железной руки сжимаются и разжимаются, а после замирают безжизненно. Но они живые, Кэри чувствовала тепло их прикосновения…
Раздражительным?
Ничуть. Он внимателен. И в чем-то даже нежен, совсем как Сверр, когда у него случалось настроение на нежность. Только Брокку настроение не нужно.
У него забавная привычка трогать кончик носа.
Светлые волосы слегка вьются и на концах вовсе добела выгорели. Его кожа смугла, а родинки на ней выглядят нарисованными. И Кэри вновь сдерживает желание прикоснуться к ним, проверить, настоящие ли… если и не настоящие, она не огорчится.
И позволяя себе ненадолго забыть о родинках, она опускает взгляд на руки. Замерзли, и под ногтями опять грязь собралась. Не надо было воду трогать, но…
…в усадьбе, куда Кэри выезжала летом, не было фонтана, зато имелся пруд, глубокий и с топкими пологими берегами, на которых прорастала осока. Каждый год садовник засевал берега газонной травой, но прорастала все равно осока, и острые листья ее ранили. Вода пруда была черной, и оттого сам он казался бездонным. Кэри подбиралась к самому краю — у нее ни разу не получилось не вымочить ног — и вглядывалась в воду, пытаясь рассмотреть дно. Когда-то давно в пруду разводили зеркальных карпов, и несколько рыбин, древних, с крупной чешуей, осталось. Они были неторопливы, и порой подплывали к берегу, и тогда Кэри пятилась.
А Сверр рыбин не боялся.
…рассказать о нем?
Почему бы и нет. Быть может, если Кэри поделится памятью, то ей станет легче?
— Мне было пять, когда отец забрал меня из деревни, — кажется, об этом она уже упоминала. — У нас с ним небольшая разница, два года всего, но…
…тогда Сверр казался ей недостижимо взрослым. И упоительно отважным.
В тот вечер Кэри снова пряталась.
Она сидела в кровати, под одеялом и не спускала взгляда с огромного гардеробного шкафа, дверь которого была приоткрыта. И из щели на Кэри смотрел… кто?
Она не знала.
Он жил в шкафу все время, но показывался только по ночам. Кэри рассказала о нем няньке, а та отмахнулась, велев не придумывать себе глупостей. Нянька спешила на кухню, где давно был готов ужин, а к нему старая повариха, которая сошлась с нянькой, почуяв в ней родственную душу, припасла бутыль сливовой наливки. Нянька предвкушала неспешный ужин и беседу, благо, в доме всегда хватало поводов для сплетен. А Кэри все не желала укладываться.
— Спи, а то леди Эдганг пожалуюсь, — рявкнула нянька и, задув свечу, ушла.
Тотчас с тихим скрипом приотворилась дверь шкафа, и Кэри ощутила на себе пристальный внимательный взгляд.
— Уйди, — попросила она, но тот, кто наблюдал за ней, уходить не собирался. Напротив, она вдруг услышала дыхание, близкое, частое. И словно бы тень по полу мелькнула, подбираясь к кровати.
…если закричать, то кто-нибудь услышит.
Прибежит.
Спасет Кэри.
Но как она ни пыталась, не сумела открыть рта. Сколько она просидела в темноте? Долго, как показалось ей самой. И ответом на молчаливый призыв, открылась дверь в комнату.
— Ты спишь? — спросили ее шепотом.
— Нет, — также шепотом ответила Кэри.
— А что делаешь?
— Боюсь.
Она щурилась, пытаясь разглядеть того, кто вошел в комнату, но видела лишь белое пятно ночной рубашки.
— Кого боишься? — деловито осведомился он и прикрыл за собой дверь.
— Того, кто живет в шкафу…
— Сколько тебе?
— Пять.
Сейчас он скажет, что Кэри уже взрослая и все придумала…
— В пять еще можно бояться шкафа, — он шел к ней и, добравшись до кровати, велел. — Подвинься. Когда вдвоем, оно не так страшно.
— А ты кто?
Кэри подвинулась, подумав, что нянька точно разозлится, когда обнаружит в постели этого мальчишку. Он же, забравшись в постель, нашел ее руку и сжал.
— Твой брат. Меня Сверром звать.
— Кэри, — его пальцы держали крепко, и Кэри, наконец, смогла дышать.
Кто бы ни таился в темноте, теперь он до Кэри не доберется.
— Я знаю, — ответил Сверр, сдавливая ее руку. — Ты выродок. Так мама сказала.
Он обнял ее и поправил одеяло, которое почти съехало на пол. Сверр был худым и очень горячим.
— А твоя мать была шлюхой. Мне нельзя с тобою разговаривать.
Кэри всхлипнула.
Она не поняла многих слов, но звучали те обидно.
— Ты еще боишься? — Сверр вдруг обнял ее и носом в волосы зарылся. — Не бойся. Я никому не позволю тебя обидеть. Я всегда хотел, чтобы мне сестру родили.
Он остался на ночь, и нянечка, заглянувшая в комнату Кэри утром, лишь головой покачала, пробормотав что-то неразборчивое, но наверняка неодобрительное…

— Сверр был хорошим…
Лестница для двоих. Старые ступени и козырек, защищающий от колючего снега. И где-то у подножия ступеней начинаются темные лужи и листвяные ковры, успевшие напитаться осенними дождями, подгнившие, скользкие. Они глотают манное крошево первого снега, не способные напиться.
Брокк вновь поглаживает нос, кончик которого побелел от холода.
И волосы его растрепались.
А на темной ткани пальто виднеются темные же пятна, не то еще от дождя, не то уже от снега. И Кэри осторожно касается шершавого рукава.
— Замерзла?
— Немного, — не настолько, чтобы уходить, пусть бы и дверь была совсем рядом. Темный дуб. Тяжелая бронза вычурной ручки. Патина налетом времени. И непривычное ощущение надежности, словно за этой дверью и вправду дом Кэри.
— Тогда, пожалуй, стоит завершить прогулку.
Брокк толкнул дверь, которая отворилась совершенно беззвучно.
Высокий порог и сумрак холла. В первое мгновение темнота кажется непроглядной, но она отступает, оставляя лужи теней на паркете. Холл огромен и пуст. Он играет с тишиной, то разрушая ее неосторожным звуком, то напротив, гасит их пустотой.
— Неуютно? — Брокк держался рядом. Кэри не нужно было оборачиваться, чтобы ощутить его присутствие.
— Нет… просто… вы не думали, что дома похожи на своих хозяев?
— Продолжайте, — попросил Брокк. — Как вам мой дом?
— Замкнутый.
Заперты шторы, словно дом боится впускать солнечный свет, пусть бы и такой робкий, осенний. Он защищается от мира тонкой тканью гардин, и мутными старыми стеклами, бережет себя от сквозняков, но те все равно проскальзывают, вьются по елочке паркета, тревожат пламя в очагах. А вот оно, запертое, отгороженное коваными решетками, мечется, норовя вырваться из плена. И если это произойдет, дом вспыхнет…
— Замкнутый, — Брокк стянул перчатки, обе, но опомнившись, вновь спрятал руку.
Стыдится ее?
Пожалуй.
— Скорее дом просто-напросто старый…
— И тот, в котором я жила раньше, был немолод. По-моему, все родовые дома стары.
…и в чем-то похожи друг на друга, но в то же время и различны.
— И каким он был?
Брокк сам снял с Кэри шапочку и ее муфту, мягкую, но совершенно не греющую. Только здесь, в доме, Кэри поняла, насколько продрогла. И выглядит наверняка отвратительно…
…а его любовница, должно быть, красива.
— Двуличным.
Брокк попросту вытряхнул ее из пальто и волосы пригладил неловким жестом, и сам же смутился, отступил.
— Объясните?
— Подделки… под позолотой — латунь. Под серебром — железо. Фальшивые картины… и вещи тоже… вазы… статуэтки… когда-то все было дорогим, настоящим, но отец много играл и много проигрывал. Сверру тоже нужны были деньги. Но леди Эдганг не могла позволить, чтобы пошли слухи о… непростом положении рода. Она приказывала делать копии с картин, а оригиналы продавала… или драгоценности… оставалась оправа, а камни заменялись на дешевые. Весь дом был таким. Понимаете?
— Понимаю.
Вечером он вновь уйдет, сославшись на неотложные дела, а то и вовсе не сказав ни слова. И будет ужин в пустой столовой, нарочитая вежливость прислуги и собственное притворство.
— Что-то не так?
— Все в порядке, — солгала Кэри, отстраняясь.
Если попросить, Брокк останется, но… имеет ли она права мешать ему? Он же не спешит уходить. Разглядывает и вновь хмурится.
— Вам надо согреться.
— Вином? — улыбка вышла зябкой.
— Вам не понравилось?
— Нет, но… просто…
Сверр не разрешал Кэри пить, разве что на ее день рожденья, до которого осталось два дня… целых два дня. И еще один, обыкновенный, ничем-то от прочих не отличающийся. А потом снова год… или годы…
— Есть кларет. И яичный ликер. Кофейный, опять же. Моя мама его любила.
Она ушла, когда Брокку было двенадцать, и наверное, это тоже предательство, куда как болезненное. На собственную мать Кэри не держала зла, хотела, но не получалось. Иногда Кэри принималась рисовать себе ее, женщину необычайной красоты, ведь иначе отец не взглянул бы на нее. Но женщина, несмотря на все усилия, получалась безликой.
— Садись.
Брокк передвинул кресло к огню, а когда Кэри села, набросил на колени плед и бокал подал.
— Белое. Попробуй.
От вина исходил мягкий аромат винограда и, пожалуй, свежескошенной травы.
Кисловатое.
Легкое.
И оставляющее пряный привкус, который долго держится на языке. И Кэри наслаждается им, чувствуя себя совсем взрослой. А Брокк сквозь линзу бокала разглядывает пламя. Он стоит вплотную к камину, и огонь почти касается его одежды, но Брокк не замечает опасности. Пауза длится, но оборвавшийся разговор не тяготит, скорее уж нынешнее молчание естественно. И Кэри наслаждается им, вином и теплом, не-одиночеством.
И когда бокал пустеет, она решается задать вопрос:
— Почему вы стали мастером?
— Потому что хотел сделать мир лучше, — Брокк пропускает ножку бокала меж пальцами, и стеклянная чаша его ложится в ладонь. — Мне казалось, что у меня получится создать что-то по-настоящему значимое. Великое. Дед не одобрял, но и мешать не мешал, говорил только, что мне следует о другом думать. А у меня не получается. Это как зуд, только в голове.
Он зажал между пальцами прядь волос и потянул.
— Все время то одно, то другое… иногда и видишь что-то… не знаю, как объяснить. Бывает, что сутки напролет не отпускает, пока работать не начну. И только тогда становится легче. Я сумасшедший?
— Разве что совсем немного.
…он не знает, что такое настоящее безумие.
Светлые глаза, которые наливаются кровью. И темные ленты сосудов прорастают в белках. Зрачок суживается до черной точки. И пульс ускоряется неимоверно. Сердце грохочет в груди, и каждый толчок его слышен.
Запах зверя.
И мокрой шерсти.
Дыма.
Влажные волосы и живое железо, которое пробивается сквозь кожу. Капля к капле, причудливая вязь. Сверр трясет головой, пытаясь сдержаться. Его губы кривятся, и нижняя выворачивается. Десны белы, и челюсть меняется, вытягиваясь. В белых волосах прорастают тонкие иглы, которые ранят ладонь. И Сверр трясет гривой, пытаясь успокоиться.
Ему удается сдержать живое железо, но не себя.
И не имея больше сил бороться, он наступает. Всегда медленно, оставляя Кэри возможность бежать, вот только побег не спасет. Игра в прятки идет по новым правилам. И Сверр всегда побеждает. А потом, вернувшись в разум, он кается и просит прощения. Целует руки. Обнимает. Пытается утешить и вновь обещает, что этот срыв — последний…
…и приносит в подарок белые лилии.
Всегда только лилии.
Кэри ненавидит эти цветы.
— Кэри? — Брокк выдернул из воспоминания. Он стоял на коленях и руки держал в руках, гладил ладони, пальцы. И собственные его были одинаково теплы. — Все хорошо, Кэри. Все уже хорошо… не надо плакать.
— Я не плачу.
Это дождь, который прокрался в дом.
Или снег, лишь сейчас истаявший.
— Конечно, нет, — он стирает слезы со щек. — Ты не плачешь. Мне просто кажется.
— Опять врешь?
— Опять вру, — Брокк покаянно опустил голову. — Из меня вышел плохой друг.
— Замечательный.
Он не спешит отпускать ее руки, а когда отстраняется, то Кэри тянется за ним. Ей страшно, что память вновь вернется, а с нею Сверр, которого не стало. Она ведь радовалась его смерти, и вот теперь эта радость кажется предательством.
— Сверр был чудовищем, — Кэри удается заставить себя остаться в кресле. И руки она прячет под пледом, и вид старается принять независимый, хотя подозревает, что Брокка не обмануть. Но Кэри отнюдь не маленькая девочка, какой он, верно, ее считает. Она в состоянии управиться с собой и странными своими желаниями.
— И все же твоим братом, — Брокк понимает ее с полуслова.
…друг.
Всего лишь друг.
И не следует забывать об этом.
— Да. Однажды я заболела… весна была. Сквозняки. И меня продуло.
…сухой кашель, саднящее горло и неимоверно тяжелая голова, которую не удается оторвать от подушки, пусть бы Кэри и пытается. Лежать скучно.
Жарко.
И рубашка ее пропитывается потом, простыни становятся влажными, пахнут неприятно, а еще очень хочется пить, но в комнате никого. Нянечка, велев отдыхать, ушла. И вернется она не скоро. Кэри лежит…
— Он поймал для меня птицу. Сизого голубя, такого, знаешь, с кольцом на горле. И мне принес.
…вошел без стука и велел:
— Руки дай.
А когда Кэри протянула — мокрые, непослушные — сунул в них птицу.
— Это тебе.
Голубь показался ей огромным, но сидел он тихо, только головой дергал. И под пальцами Кэри часто-часто стучало птичье сердце. Она же гладила перья, оказавшиеся мягкими, и не знала, что делать дальше…
…скрипнула половица под ногой, и Кэри, вздрогнув — показалось, коснулся ее чужой недобрый взгляд — обернулась.
Лакей.
Кажется, его зовут Грегор, но может стать, что и Льюис. Кэри помнит его, массивного, мрачноватого полукровку в плохо сидящей ливрее. Он вечно хмур… и взгляд этот.
— Райгрэ, — не то Грегор, не то Льюис смотрел на Брокка. — Вам просили передать. Срочно.
На подносе лежало письмо.
От кого?
От кого бы ни было, но оно означало разлуку. И Брокк, взломав сургучную печать, пробежался по строкам. Нахмурился больше обычного и снова нос потер.
— Боюсь…
— Тебе пора?
Кэри не станет требовать объяснений, права не имеет. В конце концов, у него собственная жизнь, а у нее… у нее был чудесный день. И она придумает, чем заполнить одиночество вечера.
— Пора. К сожалению, мне придется уехать на несколько дней. Не скучай.
— Не буду.
— Теперь ты врешь.
— Нисколько, — у нее получилось скрыть огорчение за улыбкой. Несколько дней пустоты… много.
— Кэри, — он не спешил уходить и присев рядом с ней, взял за руку. — Пообещай, что когда я вернусь, ты встретишь меня в… том платье, которое будет по вкусу именно тебе. Пригласи портниху. Или выйди в город, прогуляйся по лавкам…
Возможно, она так и сделает.
— Только, пожалуйста, возьми с собой охрану. Я распоряжусь.
— Возьму.
— И не стесняйся в тратах. В конце концов, ты моя жена.
— И друг?
— Конечно, — Брокк отправил письмо в камин. — И друг.
Он возвышался над Кэри и как-то в одночасье сделался далеким, чужим.
— И Кэри, когда появится Ригер… деньги, сколько бы ни попросил, дай. Но если он посмеет тебе угрожать… или потребует чего-то кроме денег, не важно, пусть это будет сущий пустяк, к примеру, что-то кому-то передать, куда-то пойти, с кем-то встретиться…
— Я поняла…
— Умница. Не соглашайся. Будет настаивать — гони прочь. Ты в своем доме. Ясно?
Ее дом… возможно, когда-нибудь Кэри в это действительно поверит.
— Да… — и что еще сказать, когда слов почти не осталось? — До свидания.
Наверное, жена имела права поцеловать его на прощание, но…
— До встречи.
Брокк поклонился.
Жена?
Друг. Наверное. Кэри постарается удержать себя в этой роли. Быть другом собственного мужа не так и плохо…

Первый вечер.
И знакомая тишина дома. Пустой стол, который кажется огромным, а Кэри самой себе — крохотной. Она ест, не ощущая вкуса, но слушает шорох часов на каминной полке. Они дразнят Кэри. Стрелки движутся медленно, отсчитывая минуты этого дня.
Кэри заставляет себя не смотреть на часы, но все равно время от времени бросает взгляд. И тогда стрелки замирают вовсе. Минута. И еще две… пять…
…холодный взгляд сквозняком по плечам. И оставленная в комнате шаль — хороший предлог, чтобы спрятаться.
Кресло сохранило еще запах Брокка, металлический, острый.
Зачем он приходил?
И долго ведь сидел, охраняя ее сон.
Никто никогда так не делал…
…кроме Сверра.
— Брокк другой, — Кэри забралась в кресло и, набросив шаль на плечи, закрыла глаза.
Скоро наступит завтра и…
…Кэри выйдет из дому. В город? Отчего бы и нет. И к модистке следует заглянуть, чтобы выглядеть достойно мужа.
Друга.
Она улыбнулась и коснулась губ, скрывая эту улыбку.
Пускай. Кэри согласна стать другом… на некоторое время.
Завтра… завтра уже наступает. А там и следующий день. Дни пролетят быстро. И Брокк вернется.
Он ведь обещал.

Город проплывал за окном экипажа. Холодное стекло, и в рамке окна — улицы, дома, люди. Живой пейзаж такой непривычно близкой жизни.
Солидная дама в шляпке, украшенной фруктами и чучелами певчих птиц, прогуливается в компании десятка пекинесов. Собачки суетятся, то и дело ныряя под пышные юбки дамы, разбегаясь и путая поводки. Их громкий лай проникает сквозь стены кареты, а вот голос дамы — нет, и Кэри смотрит, как та разевает рот, пытаясь осадить питомцев.
Две девушки спешат куда-то, одинаково серые, невзрачные, но у одной на плечах лисья шубка, а вторая кутается в пальто. Утро ныне зябкое…
…верховой застыл у витрины. Спешился, жеребца под уздцы держит. Ждет кого-то? И давно. Он то и дело поглядывает на часы, а конь нетерпеливо переступает с ноги на ногу, трясет гривой…
Грохотали колеса по мостовой. Покачивалась карета, убаюкивая. И сама она, и город за окнами казались сном. И Кэри тайком гладила бархатную обивку сидений, касалась стекла и собственных саржевых юбок, убеждаясь, что ощущает и плотность ткани, и мягкость ее, и гладкость дерева, холод металла. В карету проникали запахи.
Здесь, в Верхнем городе, в переулке Белошвеек, пахло иначе. Стоит закрыть глаза и…
…нет кисловатого смрада городских трущоб.
Ваниль и корица. Аромат свежей выпечки. Едкий запах свежей краски: мальчишка-помощник суетится у витрины магазинчика, обновляя фасад. Тонкий флер духов и резкий дух аптекарской лавки. Под козырьком ее покачивается вывеска, потемневшая от времени. Ее давно следовало бы поправить, но здесь гордятся своей историей, и на дубовой доске только и можно, что цифры различить. Лавка простояла не одну сотню лет, и надо полагать, нынешний хозяин ее, худосочный, подтянутый, замерший у открытой двери с лорнетом в руках, не позволит зачахнуть семейному делу.
Проплыв мимо лавки, экипаж остановился, и Кэри подали руку.
— Прошу вас, леди, — сказал не то Грегор, не то Льюис, уставившись на Кэри мутными глазами. Впрочем, он, осознав, сколь неуместно его любопытство, тотчас отвел взгляд. — Модный дом Ворта.
И вправду дом.
Солидный особняк строгих очертаний. Лестница с широкими низкими ступенями. Арка входа. И ослепительный блеск витрин, в которые превращены окна первого этажа. Металлическая вязь балконов и проглядывающая за ней строгая каменная кладка стен.
Глазеть неприлично, и Кэри одергивает себя.
От кареты до двери — два десятка шагов, и Кэри спиной ощущает чужой недобрый взгляд. Оборачивается, но… пусто. И пальцы касаются длинной бронзовой ручки.
А взгляд… показалось, должно быть.
Просто Кэри волнуется, вот и… она решительно толкнула дверь. И колокольчик радостно зазвенел, предупреждая о появлении посетителя. А навстречу Кэри вышла девушка в строгом платье. Жемчужно-серое, несмотря на кажущуюся простоту, то подчеркивало простую неброскую красоту хозяйки.
— Добро пожаловать, в модный дом Ворта, — сказала девушка, окидывая Кэри цепким взглядом. — Вам назначено?
— Нет.
Кэри чувствовала себя крайне неловко. Сейчас ей вежливо укажут на дверь.
— Не беда, — девушка очаровательно улыбнулась. — Думаю, мастер с огромным удовольствием вас примет. Но я должна предупредить, что придется немного подождать. Прошу вас…
Все тот же запах ванили и, пожалуй, еще мяты.
Тканей.
И красок.
Самую малость — духов. И этот дом — само воплощение улицы Белошвеек. Приоткрытые двери и зал, в который Кэри не позволили войти — там готовое платье, но вряд ли отыщется что-то, Кэри достойное… а за следующей дверью ткани… и кружева… перья, пуговицы… и конечно, если Кэри не доводилось бывать в модном доме прежде, то ей с преогромной радостью устроят экскурсию…
Голова кружится.
Зал и десятки столов. Швеи, склонившиеся над работой…
И вышивальщицы… кружевницы… шляпницы… разве не замечательно мастер придумал, собрав всех под одной крышей? О, Кэри согласна? А ведь он готов представить и новый зал, где дамам будут презентованы чудеснейшие средства по уходу за кожей и волосами…
— Мастер собирается представить публике новый аромат, — девушка замолчала и, словно спохватившись, представилась. — Анна.
— Кэри…
Кэри не представляла себе, как ей следует держаться. Рядом с Анной, столь строгой и вместе с тем уверенной в себе, а уверенность эта проскальзывала в каждом жесте, Кэри чувствовала себя… глупой.
Беспомощной.
И некрасивой. Ничего не понимающей ни в кружевах, ни в лентах, ни уж тем более в пуговицах, которым в нынешнем сезоне надлежало быть квадратными.
— Леди Кэри, — Анна очаровательно улыбалась. — Я знаю всех постоянных клиентов мастера и очень надеюсь, что вы войдете в их число, потому как только Ворт сумеет создать нечто, достойное вас. И поверьте, ожидание того стоит. Сейчас он занят с мисс Вандербильд. Вы слышали о ней?
Кэри кивнула.
Слышала.
Кто не слышал о приме Королевского театра? Леди Эдганг называла ее королевской потаскухой, но… она, кажется, ненавидела всех женщин. Мужчин, впрочем, тоже.
— Элис крайне требовательная клиентка. Весьма эмоциональная порой, — девушка распахнула перед Кэри очередную дверь. — Но сами понимаете, профессия накладывает свой отпечаток. Мы все очень любим мисс Вандербильд…
…к счастью, за дверью оказалась не очередная мастерская, но гостиная в серо-лиловых тонах.
Жемчужные обои в тонкую полоску. Огромные зеркала, подсвеченные газовыми рожками. Изящная мебель с медальонами из слоновой кости. И кремовый мягкий ковер, на который Кэри не решается ступить.
— …и всецело стараемся угодить ей, как и любому иному нашему гостю…
— Анна, — раздался капризный голосок, — я начинаю думать, что о нас здесь забыли.
В кресле с каретной обивкой из темно-лилового бархата сидела молоденькая девушка.
— Конечно, нет, леди Грай! — воскликнула Анна, всплеснув руками. — Мастер вот-вот освободится…
— Я слышу это уже в четвертый раз. Вон, даже тетушка придремала, — девушка сложенным веером ткнула в сторону второго кресла, в котором и вправду дремала дородная женщина в темно-бордовом платье. Она сцепила пальцы на массивной груди, удерживая театральный бинокль на длинной ручке. Бинокль упирался в подбородки, а ручка тонула в оборках платья. Высокую прическу дамы украшали страусовые перья бордового же цвета. Они склонились, едва ли не касаясь широкого носа дамы, и от дыхания ее подрагивали.
— Леди Кэри, позвольте представить вам леди Грай из рода Старого Ниобия.
Девушка величественно кивнула.
— Леди Грай, леди Кэри из рода… — на долю мгновения Анна запнулась, но тут же с очаровательной улыбкой завершила фразу. — Из рода Белого Никеля. Быть может, еще чаю?
— Пусть принесут. И мороженого! — леди Грай капризно топнула ножкой, но Кэри заметила, что разговаривает она тихо, видимо, опасаясь потревожить тетушку.
— А вам леди Кэри?
— И ей тоже чаю. И мороженого, — ответила леди Грай, разглядывая Кэри безо всякого стеснения. — Ты любишь мороженое?
— Да.
— Вот… Ну? Что стала, иди уже…
И когда за Анной закрылась дверь, леди Грай потянулась и раздраженно произнесла.
— Вечно она все вынюхивает и вынюхивает. Садись куда-нибудь. Вдвоем и ждать веселей.
Кэри присела и в свою очередь осмелилась взглянуть на леди Грай.
— Мастер появится, мастер появится… — передразнила та, поднимая со столика журнал. — Если бы Ворт не был бы столь знаменит, ноги бы моей здесь не было.
Красивая?
Пожалуй. Аккуратное личико с очаровательно курносым носиком и пухлыми губами. Огромные глаза яркой синевы и длинные ресницы. Темные брови чуть приподняты, словно леди Грай удивляет все, происходящее вокруг. Каштановые волосы ее с золотистым отливом зачесаны гладко, но из прически выбивается непослушный завиток.
— Но дебют без платья от Ворта — не дебют. Так, во всяком случае моя матушка полагает… ты здесь впервые?
— Да.
— А как по мне Ворт скучен… однообразен, если понимаешь, о чем я. И я как представлю этот бал… все в одинаковых нарядах… жуть.
Кэри улыбнулась.
И леди Грай ответила улыбкой.
Милая она.
— А я о тебе слышала, — она покосилась на тетушку, которая, всхрапнув, некрасиво приоткрыла рот. — Это Бетти, моя тетка, как ты слышала… она ничего, милая. И связи нужные имеет. У Бетти столько знакомых…
Леди Грей закатила глаза.
— Приходится терпеть. Хотя, честно говоря, я не очень волнуюсь. Папенька за мной хорошее приданое дает, поэтому замуж я точно выйду, осталось понять, за кого.
Подали чай и мороженое, припорошенное шоколадной пудрой, свежую клубнику со сливками и крохотные хрустящие профитроли.
Время тянулось.
Леди Грай говорила, рассказывая сразу обо всем. О своей тетке, которая некогда весьма удачно вышла замуж, а потом не менее удачно овдовела, оказавшись единственной наследницей супруга. О самом ее покойном супруге, славившемся скупостью. О предстоящем бале, который весьма волновал леди Грай, хотя она изо всех сил старалась волнение скрывать. О Ворте и мисс Вандербильд. О том, что Стальной король охладел к фаворитке, а она изо всех сил старается вернуть его внимание, но у нее ничего не выйдет, это все знают…
Кэри тонула в этом словесном потоке, прервать который не решалась.
— А у твоего мужа и вправду рука железная? — леди Грай, переведя дыхание, потянулась к крошечному пирожному. Их она ела, не прекращая говорить.
— Да.
— Жуть какая… бедная ты… — она сняла с подтаявшего мороженого шоколадную пыль и облизала ложечку. — Ой, мы как узнали, так и не поверили…
— Во что?
Грай не услышала, она покосилась на тетку, которая все еще мирно дремала и даже похрапывала.
— И никто не поверил, что в «Хронике» ошибка произошла… слушай, а правда, Оден сбежал с этой своей… альвой?
— Правда.
— Мрак! Променять тебя на… — Грай скорчила рожицу, перегнулась и, дотянувшись до руки Кэри, зашептала. — А потом еще и этому отдать…
— Мой муж…
…замечательный.
Надежный. И рядом с ним отступают ночные кошмары.
— …ужасен! — воскликнула Грай и тетка в кресле заворочалась, вскинула осоловелые глаза, но, убедившись, что в салоне ничего не изменилось, смежила веки, возвращаясь ко сну. — Все про это только и говорят!
— Кто все? — и Кэри решилась. — И что говорят?
— А ты не знаешь? — глаза Грай вспыхнули.
— Не знаю…
…и наверное, не следует слушать сплетни, однако же Кэри должна узнать, что думают о ее муже другие. Вдруг да поймет, почему он такой замкнутый. А Грай, подхватив ягоду, зажмурилась, глубоко вдохнула и заговорила. Она говорила и говорила… говорила и говорила, спешила поделиться тем, что знали все…
…кроме Кэри.
— …а Лэрдис, бедняжка, так переживала… он ей совершенно нервы истрепал…
Лэрдис.
Лэр-дис.
Два слога. Имя жесткое. Имя мягкое. Чужое.
— …преследовал… буквально по пятам ходил… докучал неимоверно!
…женщина, которую Брокк любил. И наверное, любит, если он так…
— Скандал был ужасный…
Грай смаковала тот давний скандал, и клубнику со сливками, и еще чай, который вновь подали, потому как мастер Ворт задерживается… а Кэри пыталась сохранить лицо.
Наверное, у нее получилось.
Да и… разве могло быть иначе?
Она ведь друг… всего-навсего.

Глава 22

Голоса приближались, и Таннис не отпускало гадостное ощущение, что она недооценила Грента.
Скотина.
И тварь.
Но хитрая, расчетливая. Сам бы он под землю не сунулся, и Томас вряд ли полез бы, чай не дурак. Тогда кто? А главное, откуда прознали? Папаша Шутгар заложил? Нет, это против правил, да и не любит папаша чужаков… разве что раскололи… он-то упрямый старик, но долго ли на упрямстве продержался бы?
Да и кто ему Таннис?
Старая знакомая, объявившаяся не вовремя, некстати, чем мог — помог, а дальше сама.
Но даже папаша не знал, где находится тайник Войтеха. Остается одно.
Подземники.
И король, по воле которого никто из верхних в катакомбы не сунется.
Проклятье… из колоды воспоминаний выпал крапленый туз дня, который Таннис рада была бы забыть.
Дождь. И тоска. Сегодня делать нечего, но и на месте оставаться невозможно. Таннис бродит из угла в угол, и квартирка кажется ей еще более тесной, чем обычно. Она трогает стены, поклеенные старыми газетами, те пожелтели, засалились и пятнами поползли. И Таннис остервенело трет руки о штаны, чужие, принесенные мамашей от старьевщика. Штаны топорщатся на заднице, а на коленях отвисают пузырями. Вчера весь вечер мамаша их подкладывала, убеждая Таннис, что ей все одно другие не нужны, она и эти-то враз изгваздает.
…а в витрине Верхнего города Таннис видела платье, пышное, с розовой юбкой, на которой переливались камушки, с вышивкой по подолу и кружевами. Ей страсть до чего хотелось купить это платье. А Войтех, вздохнув, сказал:
— И куда ты его наденешь?
Никуда, наверное.
Она выглянула в окно. Дымы завода смешались с туманом, окрасив его в грязно-желтый цвет, точь-в-точь собачья шуба безымянной старухи, которая живет под самою крышей. Она выползает из дома раз в неделю — лестница чересчур высока, и старухе тяжело подниматься. Перед подъемом она всегда останавливается у дома, задирает голову, придерживая сухой рукой фетровую шляпку с перышком, и смотрит. Ее считают немного сумасшедшей, ведь даже в летнюю жару старуха не снимает шубу, пышную, длинную и наверняка тяжелую. Шубу побило молью, и в желтом ее меху появились проплешины, но старуха этого не замечает.
Она поднимается по лестнице медленно, то и дело останавливаясь, и с каждым норовит перекинуться словечком. Многие ее посылают, а Таннис интересно… и мелькнула мыслишка, что если подняться наверх, под крышу, тонкую и наверняка протекающую, то старуха откроет дверь…
К Войтеху мамаша строго-настрого запретила соваться, но про старуху она ничего не говорила. И Таннис решилась. Она подтянула лямки штанов, которые, и перешитые, были чересчур велики. Волосы, закрутив на кулак, спрятала под отцовскую кепку. Накинула на плечи старый свитер, перевязанный мамашей из отцовского, и вышла за дверь.
По лестнице Таннис поднималась, перепрыгивая через ступеньку, и сердце колотилось быстро, того и гляди вывалится. Остановившись перед дверью, старой, замызганной, на которой кто-то нацарапал матерное слово, Таннис постучала.
Открыли не сразу. Таннис почти уже решилась уйти, когда дверь распахнулась.
— Кто там, дорогой? — раздался скрипучий старушечий голос.
— Друг, — ответил ей Войтех и, схватив Таннис за руку, втянул в квартиру. — Я давно хотел вас познакомить. Леди Евгения, позвольте представить вам Таннис. Таннис, это леди Евгения.
Комнатка старухи была сырой и холодной. Из окна дуло, несмотря на то, что само это окно было завешено старым одеялом, поверх которого старуха зачем-то прикрепила кружевную шаль.
Сумрачно.
Единственная свеча дрожит в бронзовом канделябре, и свет ее отражается в стеклянной вазе.
Ветки рябины. И рыжие листья клена. Скатерть с вышивкой, пусть и потрепанная, но чистая. Портреты на стенах, за которыми стен не видно. Таннис вертела головой, замечая все более и более удивительные вещи…
— Доброго дня, деточка, — старуха сидела в плетеном кресле на гнутых полозьях. Без обычной своей шубы она казалась крохотной и невероятно хрупкой. Кожа ее гляделась полупрозрачной, а глаза и вовсе были белыми, полуслепыми. В тонких пальцах старуха держала рамку с натянутой тканью.
— Драсьте, — пробормотала Таннис.
Что делать дальше, она не знала. И спроси бы кто, зачем она пришла в этот дом, Таннис вряд ли сумела бы ответить. Пришла и все тут…
— Проходи, милая, — воткнув иглу в ткань, старуха отложила рамку. — Присаживайся. С твоей стороны весьма любезно было заглянуть в гости. К величайшему моему сожалению, в последнее время сама я не в состоянии наносить визиты, а одиночество никому не идет на пользу.
— Садись, — Войтех положил руку на плечо и подтолкнул к столу.
Круглому.
Таннис никогда не видела, чтобы столы делали круглыми. А скатерть она тайком пощупала. Красивая. Особенно вышивка хороша. Надо будет мамаше сказать, чтоб купила такую… хотя нет, пожалеет. Да и скатерть не протянет долго…
— Леди Евгения…
— Да, милый? Не будешь ли ты так добр поставить чайник? Думаю, гости — это подходящий повод для чаепития. Дорогая, окажи милость, сними шапку.
Таннис, покраснев, стянула кепку и, не зная, куда ее положить, затолкала за пояс.
— Вот так, — сухонькая теплая рука коснулась волос. — Ах, девочка моя, скажи маме, что не нужно обрезать волосы так коротко. Зачем?
— С длинных вшей хрен вычешешь.
Войтех вздохнул, и Таннис поняла, что снова его разочаровала. Она ж правду сказала: в доме полно вшивых, и с длинными волосами задолбешься возиться. Так мамаша говорит. И Таннис верит ей.
— Ты очень экспрессивна, но некоторые слова юной леди употреблять не следует, — мягко заметила леди Евгения. — К примеру, хрен — это корнеплод…
— Ага, и еще…
Войтех отвесил подзатыльник, не позволив договорить. А что такого Таннис сказала? Неужто старуха в ее-то годах не знает, что называют хреном?
— Милый, нельзя бить женщин. И твоя подруга не виновата в том, что повторяет услышанное.
— Думать надо, — буркнул Войтех, присаживаясь на хрупкий с виду стул.
— Надо, — согласилась леди Евгения. — Но все мы дети своего мира. И мира иного она не знала. Но если захочет…
…Таннис хотела.
Узнать. Стать частью мира иного, которому принадлежала старуха, умудряясь каким-то чудом сохранять осколки этого мира вокруг себя. Белый сверкающий чайник, и чай настоящий, крепкий, а не то варево, которое мамаша готовит. Невероятно хрупкие, прозрачные почти чашки с узенькими донцами и позолоченными ручками. Таннис они до того понравились, что возникло почти непреодолимое желание спереть одну, но она покосилась на Войтеха.
Не одобрит.
Он со старухой разговаривает, как с давней знакомой. А у своих воровать западло. И Таннис со вздохом чашку отставила. Она чувствовала себя нелепой, неуклюжей в старой рубашке, которая торчит из-под свитера, в дурацких штанах на лямках, с волосами растрепанными, которые еще вчера мамаша керосином мазала. И до сих пор Таннис ощущала вонь.
От старушки же пахло цветами.
Таннис не место в этой комнатушке.
Но леди Евгения, улыбнувшись, попросила:
— Приходи завтра, дорогая. И мы вместе подумаем, что с тобой можно сделать. Ты ведь придешь?
Тычок Войтеха, болезненный и обидный, заставил ответить:
— Чтоб мне землю жрать!
А на лестнице он сказал:
— Правильно. Ходи к ней. Леди Евгения — настоящая леди, она тебя научит.
— Чему?
Таннис была зла на него. Чего толкаться?
— Разговаривать…
— А я че, не умею?
— Не умеешь, — Войтех взял Таннис за подбородок. — Ты метешь языком, не думая, что говоришь.
— Все так…
— Все. Оглянись. Ты и вправду хочешь жить, как живут все?
Стены в копоти, в грязи, в трещинах. Сырость по углам. И черные, затоптанные ступеньки. Запах мочи и табака. Древний башмак гниет в углу. И вездесущие крысы…
— Я вот не хочу, — чуть тише добавил Войтех и, взяв Таннис за руку, потянул за собой. — Однажды я свалю из Нижнего города. Куплю себе квартирку, часы на цепочке, заведу собак и буду гулять в парке. Не работать, Таннис, а просто гулять. Женюсь на леди…
— На х… — Таннис прикусила язык, с которого готово было слететь запрещенное слово. — Зачем тебе леди?
— Почему нет?
Войтех спускался, и Таннис шла за ним, не думая уже о мамашином запрете. Обидно было. Если на дело ходить, то с Таннис, а жениться как — леди подавай…
— Но чтобы стать своим там, я должен учиться. Речи. Манерам. Этикету… а леди Евгения действительно леди. Не упусти этот шанс, Таннис.
— А если я… — ей было неловко признаваться в собственном желании. — Если я буду к ней ходить, то… я смогу стать леди?
И Войтех, остановившись, окинул ее внимательным взглядом.
— Конечно.
А потом вдруг сказал:
— Хочешь я покажу тебе людей, которые тоже думают, будто живут нормально?
Таннис прикинула, что мамаша вернется еще нескоро, а в квартире тоска смертная, и ответила:
— Хочу.
Она же не знала, что Войтех потащит ее к подземникам.
…темнота лаза, из которого тянет сточными водами. Грязный ручеек, что, выбившись на поверхность, растекся по земле, питая жухлую траву. И приказ Войтеха:
— Молчишь и от меня ни на шаг. Ясно?
Таннис кивает. Он же, прежде чем сунуться в яму, осматривает ее и, стянув свою куртку, почти новенькую кожанку, заставляет ее надеть. Воротник подымает, а волосы под кепку прячет. И кепку эту натягивает по самые уши.
— И молчи.
— Поняла, — буркнула Таннис.
Он шел первым, прикрывая ладонью огонек свечи. И Таннис щурилась, пока глаза привыкали к темноте. Под ногами знакомо хлюпало. На темных стенах пузырилась белая масса грибов, безвредных, но неприятных с виду, и Таннис сгорбилась, сунула руки в карманы.
Войтех спускался ниже.
И еще ниже. Тоннель сменялся тоннелем, а коридоры петляли. В этой части подземелий Таннис бывать не случалось. И она испугалась вдруг, что не найдет обратного пути…
Исчез кирпич, сменившись темным грубым камнем, а грибы стали встречаться чаще. Река же под ногами разрослась, от нее разило привычной вонью и еще чем-то, запах было не мерзким, но, стоило сделать глубокий вдох, и голова закружилась.
— Носом дыши, — Войтех каким-то непостижимым образом знал, что с ней происходит. — И лучше через свитер. Подними ворот.
Стало немного легче.
А спуск продолжался.
— Эти люди, — чувствуя ее страх — вдруг показалось, что кривые стены вот-вот сомкнутся — Войтех взял Таннис за руку, — однажды ушли под землю.
— Зачем?
— Наверху для них не осталось места… смотри.
Он вдруг задул свечу. Таннис вскрикнула бы, если бы теплая ладонь Войтеха не зажала ей рот.
— Тише. Свет нас выдаст.
Он тянул ее, не позволяя упасть, и Таннис шла, не понимая, куда и зачем, но темнота постепенно рассеивалась.
— Все. Дальше я тебя не потащу.
Войтех говорил шепотом, но голос его показался громким, оглушающим почти.
— Внизу…
Они замерли.
Обрыв. Каменная осыпь, по которой вьется тонкая тропа. И Таннис подозревала, что Войтеху случалось спускаться по ней. Ниже — черная вода реки. Вдоль ее берегов — огненные россыпи, которые показались Таннис яркими.
— Смотри хорошенько…
Тени людей. И чем сильнее Таннис всматривалась, тем больше видела.
Уже не тени, но и не люди. Странные существа с полупрозрачной почти кожей, с уродливыми перекрученными телами, словно вылепленными наспех из местной грязи. Они бродили вдоль реки, не решаясь зайти в воду, порой сталкивались друг с другом и…
— Здесь есть те, кто некогда жил наверху, но и они многие годы провели под землей, — шепот Войтеха пробирал до самых костей. — Преступники, которым грозит виселица, нищие, не сумевшие отстоять свое право на милостыню, бродяги… брошенные дети…
Таннис хотела отвести взгляд, но не могла.
— У них есть свой город, а в нем — свой король, слово которого — закон.
Существо на берегу реки, до того бродившее бесцельно, вдруг остановилось. Оно распрямило плечи и повернула голову на неестественно тонкой шее. Таннис отпрянула бы, если бы не Войтех.
— Не шевелись, — шепотом сказал он, удерживая ее. — Они иначе видят. Не все, но те, кто вырос под землей…
— Вырос?
— Есть такие, кто родился здесь и никогда не поднимался выше второго яруса… а есть и те, чьи предки ушли под землю сотни лет тому. Они вовсе на людей не похожи. Жуткие твари.
И помолчав, он добавил очень тихо:
— Людоеды.
— Что?
Тварь раскачивалась, всматриваясь в темноту какими-то несоразмерно огромными, выпуклыми глазами.
— Людоеды, — повторил Войтех. — Мяса здесь не хватает… и не только мяса… и те, которые уже не люди, охотятся на крыс. Ну или на того, кого удастся поймать. Не шевелись. Они слепы, вроде как…
Тварь подобралась к кромке воды и замерла.
— …но если дернешься, увидят.
Она раскачивалась, словно раздумывая, стоит ли ступить в воду.
— Поэтому, если вдруг столкнешься, то замри. Глядишь, и повезет, пройдут мимо.
Потеряв к берегу всякий интерес, тварь развернулась и медленно двинулась прочь от огней. Тощая, изогнутая, с выпуклой грудью и длинными узловатыми руками. Она переваливалась, расставляя короткие ноги и время от времени опускалась на руки. Те прогибались под весом твари, и Таннис казалось, что еще немного, и она услышит скрип костей.
— Они слабые, если по одному, — Войтех отступал, и Таннис приходилось идти с ним, — поэтому всегда стаей держатся. А против стаи и я не рискну…
— Зачем ты…
— Показал их? — выбравшись в глухой тоннель, Войтех достал свечу. — Они ведь тоже думают, что живут нормально. В темноте. Впроголодь. В холоде и вечном страхе, что найдется кто-то более сильный, способный отобрать и то малое, что у них есть. Они дерутся из-за женщин и еды, не понимая, что женщины ужасны, а еда такова, что лучше сдохнуть с голоду, чем пробовать ее. И предел мечтаний для них — милость подземного короля. Она означает сытость и спокойную жизнь. Правда, длится та недолго.
Войтех уходил быстро, так и не выпустив руки Таннис. Да и она сама цеплялась за него, боясь, что вот сейчас, вот на этом повороте, или на следующем, ему надоест возиться с нею, и он велит идти самой. А сама Таннис заблудится.
— Ты… ты видел его?
— Видел, — признался Войтех, поморщившись. — Пришлось. Нельзя жить под землей без его дозволения…
— И?
— Он человек. Обычный. И наверху бывает частенько. Он похож на тех, из Верхнего города, такой гладкий, предупредительный. С манерами… Вот только не зря его Мясником прозвали. Знаешь почему?
Таннис мотнула головой.
— Он сам туши врагов разделывает. Прикармливает подземников. И нет такого, кто побрезгует этим мясом. Понимаешь?
Ее едва не вырвало. И Таннис молчала до самой поверхности, а выбравшись из норы — вывел Войтех другим путем, и последние футы пришлось ползти на карачках — Таннис без сил опустилась на землю и, обняв колени, просто дышала.
— Не сиди на холодном, — сказал Войтех, но и сам упал рядом, обнял, и Таннис уткнулась носом в тощее его плечо. — Все у нас будет хорошо, малявка.
Он стащил кепку и волосы взъерошил.
— Они…
— Они там, а мы здесь.
— А если…
Таннис вдруг представила, что подземники выберутся на поверхность. Сколько их? Белесых, хищных, отвратительных даже издали.
— Рванье всякое выйти может, — Войтех умел угадывать ее мысли. — А вот истинные… они и на верхних уровнях бывают редко. Разве что…
Таннис ждала продолжения. Рядом с Войтехом она не боялась ни подземников, ни странного их короля, который почти не отличается от нормальных людей.
— Разве что Король не отправит их на охоту.
— За кем?
— Какая разница… если не за тобой.
…за ней.
И выходит, что Мясник счел возможным переступить через давний договор. Да и то, сколько лет он позволял Таннис появляться в его владениях. Она и поверила, будто находится в безопасности.
Поплатилась.
Как Грент вышел на подземного короля?
Да и так ли важно… уходить надо.
…ключ в замке застрял намертво. Таннис дергала его, а он не поворачивался, и чем дальше, тем страшнее ей становилось.
Уходить.
Бросить Кейрена.
Он чужак и… он ведь заперт… подземники не доберутся… или не сразу… Кейрен утверждал, что его ищут, и если повезет… дождется… а если не повезет?
Но двоим умирать смысла нет.
— Таннис, — он перехватил ее руку.
Не отпустит?
— Успокойся, пожалуйста. Дай мне, — Кейрен отобрал ключ, и замок щелкнул. — Мы успеем уйти, а если нет, то с парой-тройкой людей я справлюсь.
Да, он же пес. И значит, сильнее человека.
…только подземники — не люди, они стаями охотятся.
— Нет, — Таннис тряхнула головой. — Уходить надо. Прятаться. На всех тебя не хватит.
Успокоиться.
Взять деньги. И сумку. Бросить в нее хлеб, сыр… что под руку подвернется.
— Идем.
Кейрен раздевался.
— Возьмешь одежду. У… этой ипостаси нюх более тонкий. И слух получше будет, — он аккуратно сложил свитер, стянул штаны и, Таннис, покраснев вдруг — можно подумать, она голых мужиков никогда не видела — отвернулась.
Надо собираться, а не…
…и чашку взять, фарфоровую, с тонкими стенками и позолотой на ручке. Памятью о человеке, которого давно уже нет. Леди Евгения ушла за месяц до казни Войтеха, и вещи ее, все, включая расшитую скатерть, и вазу стеклянную, в которой даже зимой стояли букеты, и портреты незнакомых людей, и ложечки серебряные, разошлись по квартирам. Только и осталась, что эта чашка, и то потому что Войтех принес, сказал — подарок.
Тихое рычание вывело из задумчивости.
— Возможно, идти придется без света, — Таннис завернула чашку в грязное полотно. Одежду Кейрена она подобрала, затолкала в сумку. — Свет их приманивает… и движение. Когда я скажу, что нужно замереть, замри, пожалуйста.
Пес кивнул.
Огромный он все-таки… и теплый. Таннис провела рукой по загривку, и пес толкнул ее мордой в плечо, поторапливал, значит.
— Не отставай.
Она бросила последний взгляд на убежище, которое как-то сразу и вдруг перестало принадлежать ей. Этого места, заброшенного, забытого, было жаль. Как будто Таннис вновь лишили дома.
Нырнув в боковой проход, она замерла, прислушиваясь к окружающей ее темноте. Голоса были слышны, но… пес тоже навострил уши.
Тихо.
Вода журчит… потрескивает что-то… но далеко. А темнота ждет Таннис, обещая надежно спрятать. И надо поверить, ведь вера — это все, что ей осталось.
…в подземельях сотни сотен лиг коридоров. И подземники нечасто поднимаются так близко к поверхности. Здесь им неуютно. А люди не так уж и внимательны.
Она вывела Кейрена к колодцу, от которого расходились крысиные норы ходов, что сделанных людьми в незапамятные времена, что естественных, существовавших задолго до появления города. Таннис успела исследовать многие, но выбрала тот, что выводил на поверхность.
И шагнула было, вот только Кейрен, втянув затхлый воздух, щелкнул хвостом и оскалился.
— Ждут? — одними губами спросила Таннис.
Он кивнул.
Ждут.
Смешно надеяться, что подземники не знают, как на поверхность выйти.
— Эй! — донесся издалека насмешливый голос Томаса.
Сволочь он…
— Таннис, хватит прятаться! Выходи, поговорим…
Охота. И сзади — загонщики, оттого и не прячутся, напротив, шумят, выгоняя к засаде… и скорее всего выходы на поверхность перекрыты. Возможно, что не все, но глупо надеяться на удачу.
И что остается?
Если вверх нельзя, то вниз можно… опасно, но вдруг да выйдет?
Войтех же говорил, что удача смелых любит. Только однажды и от него она отвернулась.
— Придется спуститься, — рука Таннис лежала на загривке Кейрена, и прикосновение к нему удивительным образом успокаивало. — Найти лежку и ждать. Сколько — не знаю. Полезем напролом — убьют.
Он кивнул и, вывернувшись, ткнулся влажным носом в щеку.
— Только не лижись. Жуть до чего не люблю, когда собаки лизаться начинают, — проворчала Таннис, с трудом сдерживая слезы.
Жутко.
До кома в животе. До холода по хребту. До икоты, сдерживать которую получается еле-еле… и уже виселица не видится ей чем-то страшным.
Подземники — страшнее.
…и лучше забыть о том, втором и последнем, к ним визите, когда Войтех представил Таннис подземному королю и его свите.
Спускались быстро.
Шаг. И поворот.
Ступеньки. Осыпь, которая с шелестом скользит под ногами. Трещина в скале и крысиное гнездо, на которое Таннис едва не наступила. Шорох под ногами, словно сам пол приходит в движение. И острые иглы на загривке Кейрена дыбом встают, а из глотки вырывается рычание.
— Тихо! — она дернула его за ухо, и Кейрен замолк.
Крысы расступаются, позволяя пройти. Они чуют запах человека и зверя, слишком крупного и с виду надежно упрятанного под чешую брони, чтобы напасть. Но для тех, кто вздумает сунуться по следу Таннис, крысы станут неприятным сюрпризом.
Томас крыс ненавидит.
Сука он.
Остановившись у белесого наплыва — точно тесто выплеснулось из кадки да застыло пузырями — Таннис достала нож. Кожица гриба была плотной и не поддавалась долго, но все-таки лопнула, плеснув на лицо прозрачным, едким соком.
Кейрен отпрянул и вновь оскалился.
— Стой. Так надо. У подземников нюх не то, чтобы хороший, но чужака почуют, — Таннис сунула пальцы в рану и рванула, раздирая ткань гриба. Мягкое нутро его дрожало и расползалось. Розоватое, оно растекалось по коже, мгновенно застывая тончайшей пленкой. Потом, когда пленка сойдет — а она не смывалась, но именно сходила мутными чешуйками, словно перхотью, — кожа покраснеет, как после ожога, и будет зудеть.
— Мерзость, конечно… — Таннис натирала одежду, руки, лицо, стараясь не обращать внимания на дрожь в пальцах. Страх не отступал.
Грибной сок имел кисловато-сладкий, крепкий аромат, от которого к горлу подкатывала тошнота…
— Терпи.
Кейрен только ухом дернул. Сок покрывал чешую, и она тускнела.
— Потом… отмоется… главное, чтобы эти нас…
Он кивнул.
Надо было раньше его послушать, глядишь, и выбрались бы, а теперь… да что плакать о несбывшемся? И Таннис, подхватив сумку и отставленную свечу шагнула в очередной коридор.
Здесь она бывала лишь однажды.
Переплетение ходов. Неровные стены. Пол с трещинами и ямами. Потолок, что норовит опуститься. Порой пробираться приходится боком, и Таннис всякий раз дергается — вдруг застрянет, но нет, везение продолжается…
— Это старые переходы…
Из трещины выбивается черный ручеек. Он скользит, растекаясь тонким водяным покрывалом. И под ногами хлюпает. Тонкий огонек свечи отражается в черноте.
— Уже недолго осталось…
…на это место она наткнулась случайно.
Гранитная глыбина, закрывшая проход, казалось бы, намертво. И сумраке камень имеет темно-красный мясистый цвет. В граните увязли золотистые искры, которые отражают желтый слабый свет.
— Нам наверх надо… тут осторожно только… обернешься?
Не тропа даже, и не лестница, но лишь слабая неровность камня под рукой.
— Смотри, куда ступаю я, и лезь следом. Там наверху пещера есть. Узко будет, но чтобы отсидеться — самое оно…
Кейрен кивнул, а Таннис вновь не увидела, как он в человека обратился. Стоит босой, дрожит…
— Одевайся.
Он не стал спорить. Одевался быстро и только морщился — одежда его тоже подземным грибом воняла.
— Мерзость, — не выдержал-таки Кейрен и шею потер.
— Мерзость, но лучше не чесать, хуже будет. До крови разотрешь, — Таннис повернулась к камню. Проклятье, а свечу погасить придется. И в темноте он ни хрена не увидит, а значит…
— Не волнуйся за меня, — Кейрен произнес это тихо, но уверенно. — Я заберусь, куда надо… Я чувствую камни.
Ну да, он же не человек.
И Таннис, мысленно пообещав, что если выберется, то поставит в храме самую большую свечу, и еще за родителей, пусть Господь на том свете будет к ним милосерден, задула пламя. В наступившей темноте, плотной, тяжелой, она вдруг потерялась. Ненадолго, но…
— Я здесь, — прикосновение Кейрено уняло панику.
Он здесь. А сзади подземники. И если Таннис будет истерить, то ее точно сожрут. И его тоже. Как ни странно, но эта мысль придала сил. Шершавая шкура гранита нырнула под руки, а пальцы нащупали первый выступ…
Подъем был долгим, Таннис сосредоточилась на том, чтобы удержаться. Она знала этот камень, и все же… трещины и уступы, некоторые надежны, иные — обещают ложную опору. И как не перепутать?
Как-нибудь.
Сзади ползет Кейрен. Он верит ей и…
И под руку нырнул козырек.
— Здесь будет выступ, — шепотом сказала Таннис. — Забираешься на него…
…вцепившись обеими руками, подтянув неудобное вдруг, слишком тяжелое тело. Главное, ногу закинуть, задержаться, позволив себе выдохнуть, и перевалится на ту, безопасную сторону. Отползти и выставить руку, помогая удержаться тому, кто идет следом.
Пальцы сжались вокруг запястья.
— Это я…
— Знаю, — отозвался Кейрен. Он подтянулся, вползая на каменный козырек.
— Не вставай, тут потолок низкий…
Сама пещера была узкой и длинной, каменная кишка. Неровный пол и острые ребра стен, которые Таннис уже успела задеть локтем. Холод. Острый гранитный зуб, торчавший из потолка.
И надежда, что получится отсидеться.
Небольшая, но…
…с той стороны раздался протяжный мерзкий скрежет. И Таннис замерла, вцепившись в руку Кейрена. Он молча подтянул ее к себе и обнял.
Губы мягко коснулись шеи.
А снаружи донесся шелест… крысы?
…крупные подземные крысы, некогда бывшие людьми.

Глава 23

Кейрен лежал, прижимая к себе женщину, которая мелко дрожала и отнюдь не от холода. Сейчас от нее пахло подземельем. Камнем. Сыростью. Затхлой сладостью подземного гриба, отчего-то вызывавшей ассоциации со смрадом гниющего мяса. И сквозь этот кокон чужих ароматов все же пробирался собственный запах Таннис.
Сталь. Дым.
Город.
Город остался наверху и сейчас представлялся чем-то несоизмеримо далеким. Да и существовал ли он вовсе, разделенный рекой, связанный мостами? С заводами и фабриками, пристанями, баржами, кривыми улочками и мощеными дорогами.
Кейрен слушал, как быстро всполошено стучит сердце Таннис. Ее дыхание было поверхностным и частым, а страх — явным.
— Все будет хорошо, — повторил он одними губами, но показалось — услышала.
Поверила ли?
Расслабилась, пусть немного, но все же.
У нее темные глаза и темные же ресницы. Их хочется потрогать, но Кейрен сдерживает желание. Он касается губами коротких прядок на затылке, слипшихся мягкими иглами, трогает носом шею, такую упоительно горячую, ловит мочку уха. И Таннис вздрагивает.
Кажется, страх уходит.
Теперь она злится. Точно злится. И выставляет локоть, пытаясь его оттолкнуть.
Нет, Кейрен не собирается ее отпускать, ни сейчас, ни позже, когда выберется на поверхность… а он выберется.
Должен.
Шорох, раздавшийся рядом, заставил замереть.
Шелест. Скрип, едва различимый ухом. Противный протяжный звук, словно стеклом по камню провели. И вдох замирает на губах. Цоканье когтей. Писк…
…темнота оживала звуками.
Ближе и ближе… что-то крупное, куда крупнее крысы, находилось рядом. Оно пыталось взобраться на камень, и скатывалось, но карабкалось вновь, цепляясь хрупкими ноготками. И Таннис, дернув за руку, потянула за собой. Она быстро и как-то беззвучно отползала вглубь пещеры.
Та же изгибалась и сужалась, еще немного и Кейрен застрянет.
Он полз, раздираемый противоречивыми чувствами. Разум требовал спрятаться или хотя бы перекинуться, а любопытство — задержаться.
Ненадолго.
И Кейрен поддался. Рука Таннис вцепилась в ногу и дернула, но Кейрен лишь головой помотал: он должен увидеть то, чего она так боится.
Увидел.
Темнота вдруг истончилась, пропуская существо, которое некогда было человеком. Давно? Пожалуй… возможно, предки его ушли под землю, спасаясь от Великой Чумы, а то и раньше, укрываясь в подземельях от нашествия псов… или обретались здесь еще в те незапамятные времена, когда город был лишь крохотной крепостью, одной из многих… как бы там ни было, но это создание принадлежало подземному миру.
Оно устроилось на краю пещеры, на каменном козырьке. Сидело на четвереньках, прогнув плечи и неестественно широко разведя колени. Кейрен отметил бочкообразную грудную клетку и впалый живот, непомерно крупную для такой тонкой шеи голову, которая по-птичьи перекатывалась с одного острого плеча на другое. Кожа существа имела неприятный белесый оттенок и слабо светилась.
Приоткрыв рот, тонкий, почти безгубый, подземник заскрежетал, зацокал.
Дернулся.
Прислушался.
Подался вперед и замер.
Кейрен задержал дыхание, проклиная себя за любопытство. Подземник вытянул тонкую лапу и, растопырив когтистые пальцы, провел по камню. Вновь прислушался.
Снизу раздался протяжный резкий свист, заставивший подземника отпрянуть. Он завис на козырьке, а в следующее мгновение исчез.
— Я тебя убью, — шепотом произнесла Таннис, когда смогла говорить. — Вот прибью за дурость и…
Она опять расставила локти и попыталась вывернуться, но Кейрен не позволил.
— Вдвоем теплее.
— Ну да…
Он прижал голову Таннис к плечу, и гладил, успокаивая, а она снова дрожала и тихо, нервно икала. Кулаки сжала, глупенькая, нож вытащила. Кого бить собралась?
— Я справился бы с ним, — Кейрен с трудом разжал ее пальцы. — Справился бы…
— С одним…
Верно, а внизу наверняка стая ждала.
От подземника остался запах плесени и гнили, резкий, острый, не хищника, но падальщика.
— Они по одному не ходят, — всхлипнула Таннис. Отпустив нож, она схватилась за свитер Кейрена. Бедная бестолковая девочка, как она вообще решалась под землю спускаться? — Всегда стаей… а стаи крупные… они…
— Все закончилось…
— Ничего не закончилось, — с неожиданной злостью произнесла она и оттолкнуть попыталась. Сильная. Но Кейрен сильнее. — Они так просто не уйдут.
Это Кейрен уже понял.
— Ничего. Подождем, пока уйдут.
— А сколько ты продержишься? — в темноте не видно ее лица, и Кейрен разглядывает его кончиками пальцев, жалея, что слишком они грубые. Он помнит ее плоские скулы и крупный рот, губы шершавые, обветренные. Подбородок упрямый. И курносый нос с веснушками, бледными, выцветшими.
Она говорила, что в Нижний город редко заглядывает солнце.
— Столько, сколько понадобится.
Сутки точно.
Если повезет, и дольше… почему его не ищут? Или ищут, но…
— Расскажи, — попросил Кейрен, проведя ладонью по напряженной спине.
— Ты… меня лапаешь?
— Я тебя успокаиваю.
— Ну да…
Снова злится. Она забавная. Диковатая и… живая. Не прячет эмоции за маской приличий. Не притворяется кем-то иным, но…
— Успокаивает он, — Таннис попыталась отодвинуться, но пещера была слишком узкой. — Много вас таких… успокаивающих. Грент вот тоже… успокоить норовил. Едва не упокоил.
— Кто такой Грент?
Кейрен подавил вспышку иррационального раздражения: никто не имел права трогать его женщину.
— Сука одна, — пробормотала Таннис и, со вздохом, призналась. — Тебе он нужен. Это он затеял… листовки и бомбы тоже. Он из ваших, из Верхних. Он…
Ее ладони уперлись в грудь, отталкивая.
— Он дом взорвал. Мой дом.
Таннис выгибалась, пытаясь выскользнуть из его рук. Кейрен не позволил.
Дом?
Тот второй взрыв, эхо которого Кейрен услышал.
— Тише, девочка моя… я его найду…
Она вдруг перестала сопротивляться и сама вцепилась в Кейрена, уткнулась в плечо, всхлипнула очень тихо:
— Обещаешь?
— Клянусь. Найду. И его казнят.
— А меня?
— А тебя нет. Я же слово дал. Ты свидетель, ценный свидетель под моей защитой.
— Там много погибло… и все думают, что это я виновата… я бомбу принесла, а они… меня полиция ищет, — она жаловалась, выплескивая и пережитый страх, и чувство вины, горькое, невыносимое. Плечи Таннис часто вздрагивали, а на шее бился пульс. — И родители тоже… я должна была вместе с ними… коробку принесли… для меня… я в лавку вышла, купить хотела… дома есть почти нечего… а у меня деньги… и маме подарок… она мне платок отдала свой… я и тебе купила… мыла. С запахом.
— Каким?
Шепот Таннис ласкал шею теплом.
— Не помню… кажется, розы. И еще шоколад. Я себе купила шоколад… я его только однажды пробовала, — она судорожно выдохнула и снова сжалась. — А потом взрыв… и огонь… он дикий совсем. Страшный. Звуки пропали… я все видела, но ничего не слышала.
Ее шея окаменела. И спина была твердой. Пальцы, пробив вязку свитера, касались кожи Кейрена. Холодные.
— Я не хотела никого убивать…
— И поэтому выбросила бомбу?
Кивок.
— Грент говорил, что на складе никого не будет… охрана только, но ее уведут. Предупредят. А я поверила… я не дура, Кейрен, но мне хотелось ему верить. Он обещал деньги. Много денег. И я… я бы могла сообразить, что Грент не станет рисковать, предупреждая кого-то…
Горячий лоб. И мягкая влажная щека. Она плачет?
Плачет.
Слезы на вкус горькие, а Таннис хмурится. Кажется, Кейрен и в темноте способен уловить выражение ее лица.
— Я поверила, потому что…
— Тебе нужны были деньги.
— Да. Думала, уеду…
— Из Города?
— Хотя бы на другой берег. Там солнце часто появляется. И заводов нет. Баржа проплывает в половине шестого… и мамаша встает. Отцу ничего, он храпит, а я слышу, как она встает и ходит, ворчит. Ей спина болит. А мазь воняет зверски… потом она посудой звенит, завтрак готовит… а в шесть уже Большая Бетти с углем ползет. У нее голос громкий. И за стеной тоже начинают копошиться. Стены в доме тонкие. Слышно все… иногда Стелла клиентов приводит на дом. Так нельзя, конечно, но управляющий отвернется, если заплатишь…
Таннис рассказывала о какой-то другой, совершенно невозможной жизни, в которую Кейрен не верил. Он пытался представить себе ее, но не получалось.
— Выспаться никогда не выходит. После ночной придешь, голова гудит, а все вокруг… всем плевать. И солнца совсем нет. Иногда воздух желтым становится, как… у леди Евгении шуба была, которую она никогда не снимала. Я думала, что шуба собачья, а оказалось — из песца, белого, только шерсть пожелтела от дыма. Леди Евгения постоянно говорила, что дымы в Нижнем городе дурно сказываются на здоровье.
У Таннис мягкая улыбка.
— Она меня учила разговаривать. И осанку держать. И вилки… у нее было много всяких вилок… специальные… для рыбы вот или мяса… шляпки еще фетровые. Мы вместе рисовали. Я неплохо рисовать умела, она говорила, что если немного подучится, меня взяли бы в мастерскую…
Она говорила, точно боялась, что, замолчав, вновь останется одна в темноте.
— И Войтех…
На это имя живое железо отозвалось гневным всплеском, и Кейрен с трудом сдержался, уложил иглы, прорвавшие кожу.
— …тоже к ней ходил. Мы танцевали. Вальс.
Капли расползались по коже, грозя скрыть ее под чешуей.
Этот человек умер, но продолжал жить в памяти Таннис. И Кейрен не представлял, как его вычистить.
— Все будет хорошо, — Кейрен, положив ладонь на ее затылок, перебирал тонкие прядки. — Все будет хорошо, девочка моя.
— Не будет.
— Я никому не позволю обидеть тебя…
— Я ведь знала… могла понять… не захотела… связалась с Грентом. И бомбу отнести согласилась. Он бы не позволил отступить, но… а если бы я ее действительно отнесла на склад.
— Тогда погибли бы многие.
Теплая кожа, шершавая от грибного сока, который не стирается. И собственная шея Кейрена зудит почти невыносимо. Но он заставляет себя отрешиться от зуда.
Говорить.
Темнота слишком страшна, чтобы прервать тонкую нить слов, связавшую их с Таннис. С каждым она становится ближе.
И больше ему доверяет.
Этого доверия хватит, чтобы она не замолчала на поверхности.
— И без того погибли многие, — шепот Таннис едва различим.
— Но ту бомбу принесла не ты.
— Из-за меня.
— Нельзя отвечать за чужой выбор. Свой ты сделала. И подтвердишь, когда поможешь следствию.
— Тебе Грент нужен?
— Все нужны, — Кейрен повернулся и, перехватив ее, прижал покрепче к себе. — Но ты права, Грент — особенно важен.
— Он не главный. Он человек и…
…и связан с кем-то, кто действительно способен заточить истинное пламя.
— Я сумею его описать, — она в темноте находит его руку и хватается за большой палец, держит, не отпускает, пусть бы Кейрену некуда деваться, но ей, похоже, страшно. — Сумею… и кофр его… такой черный, с монограммой… я ее перерисовала как-то, интересно было… а он разозлился… ты ведь найдешь его? И Томаса… он из наших. Ждал меня возле дома. Он коробку и принес, не думал, что мамаша в нее заглянет. А она у меня любопытная… если бы не она, я бы полезла и тогда…
…Кейрен остался бы без свидетеля.
Один.
В подземелье, в котором вышли на охоту белесые твари, некогда бывшие людьми.

Время.
Если оно и существует, то где-то вне пещеры.
Холод.
В отличие от времени, он прочно обжился здесь.
Влага.
Испарина на каменных стенах собирается ручейками, они же стекают, заполняя трещины. И рукав свитера набряк. Таннис пытается повернуться так, чтобы стало теплее, но пещера слишком узкая.
Кейрен дремлет, но сон его чуток. И стоит ей хоть немного пошевелиться, как он вскидывается.
— Надо ждать, — шепчет Таннис. Странно, но ей теперь кажется, что вместе они целую вечность, и что во всем мире не осталось существа ближе, чем этот пес. Он теплый.
И дышит смешно, часто. Ворчит, что рука затекла, а когда Таннис убирает голову, на плече лежащую, подтягивается, обхватывает ее и к себе прижимает.
— Так теплее, — он говорит ей на ухо, и шею щекочет его дыхание. Жаль, в темноте лица не видать. Она дотягивается, трогает широкий его подбородок, пересчитывает родинки, которых на левой щеке три, а на правой — четыре. Бархатистые какие. И Кейрен по-собачьи тычется холодным мокрым носом в ладонь.
— Это от бабушки досталось, — признается он. — Из Высших была, бастард, но… на братьях кровь сказалась, а мне только родинки и достались.
Таннис не понимает, но спрашивать стыдно.
Ей просто хорошо, что он рядом, без Кейрена, наверное, она сошла бы с ума.
Или подземникам бы попалась.
Они появлялись еще дважды, и всякий раз Кейрен вздрагивал и скалился. Она слышала глухое, негромкое рычание, от которого бежали мурашки по коже, и пятилась, тянула его следом. К счастью, больше Кейрен не пытался остаться. Он отступал медленно и осторожно. И когда Таннис достигала тупика — пещера, хоть и длинная, все же не была бесконечной, останавливался, закрывал проход собой. Становилось ясно, что если кто-то и сунется, то Кейрен защитит.
Попробует.
На всех его не хватит…
— Расскажи, — просит он.
О чем?
Она ведь рассказала все, что знала. Про Томаса, который наблюдал за ней, а потом предложил подработать. Про листовки, что печатались сотнями, если не тысячами. Таннис читала их, но красивые слова оставляли ее равнодушной. Про свои походы в цех и пачки, спрятанные под одеждой. Все привыкли к тому, что Таннис носит безразмерные свитера. Про Патрика и бомбы… про Грента, который рассказывал о справедливости и приносил в черном саквояже истинное пламя… про свой поход на склады. Про дом и возвращение…
Кажется, она никогда прежде не говорила столько. А Кейрен слушал, и когда голос срывался, утешал ее. Он не был похож на прочих ищеек, которые, если и заглядывали в Нижний город, то лишь за данью, которую платили одинаково лавочники, старьевщики и шлюхи.
— О чем-нибудь, — он хватает прядку волос губами и тянет.
— Прекрати.
— Холодно, — Кейрен дрожит. И Таннис, пытаясь согреть его хоть как-то, трет спину ладонями. — И мысли муторные. Мы ведь надолго здесь?
— Да.
Грент так просто не отступит, и если уж добрался до короля, то… охота не прекратится сегодня. Завтра? Послезавтра? У Грента много времени, а вот насколько хватит Таннис?
— Тогда, леди, — над ухом раздается смешок, и ледяные ладони Кейрена лезут под свитер. — Вам следует развлечь гостя беседой. Конечно, я бы и от чая не отказался… а уж за овсяное печенье и душу продал бы, с детства обожаю овсяное печенье.
В животе противно заурчало.
Печенье… Таннис просто поела бы… хотя…
— До сумки дотянешься?
— У тебя там печенье? — Кейрен заерзал, пытаясь одновременно и добраться до мешка, и Таннис не выпустить.
— Хлеб. И сало. И еще шоколадка…
— Шоколадку хочу.
— Сначала хлеб и сало… — Таннис фыркнула, сдерживая смех.
Нет, без него она пропала бы. Сошла бы с ума со страха.
— Слушай, — Кейрену удалось-таки зацепить длинный ремень. — Ты почти как моя матушка. Она тоже вечно грозилась без сладкого оставить, если я не буду нормально есть.
Ну, судя по тому, что он тощий, угрозы не помогали. Таннис попыталась представить себе матушку Кейрена и… она наверняка ничуть не похожа на ее собственную. Ну да, леди не станет носить драный халат поверх мужской рубахи. И на нарядную клетчатую юбку, которую мамаша в последние лет десять надевала в церковь, не взглянет даже.
Она…
Она — часть другого мира, куда Таннис стремится попасть.
— Отпусти, — вывернувшись из его объятий, Таннис нащупала и сало, и нож.
— Дай сюда, не хватало, чтобы ты порезалась.
— Я…
— У крови очень яркий запах, — иным, серьезным тоном произнес Кейрен. — И если не хочешь привадить хищников, то позволь мне.
Позволила. И сунула пальцы в рот, пытаясь унять дрожь.
— Не молчи, Таннис, — Кейрен коснулся ее лица. — Расскажи мне об этих… людях.
— Они не люди. Они… давай я лучше расскажу тебе про короля…
…мамаша заперла ее и ключ с собою забрала. Сидеть тоскливо. И Таннис забирается на подоконник, рисует на темном влажном стекле буквы. Леди Евгения говорила, что следует тренироваться, выправлять почерки, но мамаша считала это все — глупостью.
И злилась.
Она даже поднималась под крышу и кричала на леди Евгению, требовала, чтобы та оставила Таннис в покое. Леди Евгения отвечала мамаше тихим голосом, что ту лишь злило.
— Нечего девке всякими глупостями голову забивать! — на мамашин крик выглядывали соседи, ухмылялись. В доме леди Евгению недолюбливали, почитали странной, а то и вовсе ненормальной, но обижать — не обижали.
Войтех сказал, что за нею подземный король приглядывает…
…она учила и его.
Буквы выходят кривыми, и Таннис в раздражении закусывает губу. Она ладонью стирает нарисованное и, прижав нос к стеклу, дышит.
…мамаша забрала ее тетрадь, спрятала… а в тетради писать удобней, чем на окне. Но Таннис сосредоточенно выводит на влажном стекле собственное имя. Получается почти хорошо. Полюбовавшись результатом, она стирает имя и вновь дышит.
Увлекшись, Таннис не замечает, как открывается дверь.
— Привет, малявка, — говорит Войтех.
И Таннис с визгом бросается на шею.
— Спокойно. Собирайся. Пойдем.
— Куда? — ей нравится висеть, зацепившись за него, и то, что Войтех поддерживает ее рукой, и что второй треплет короткие ее волосы.
— В гости к королю.
Радость исчезает. Живы еще ее воспоминания о недавнем походе под землю.
— Послушай меня, малявка, — Войтех отцепляет ее руки и усаживает Таннис на кровать. Родительская убрана и застлана покрывалом, которое мамаша из разноцветных кусочков сшила, правда, давно, когда еще у нее была охота что-то шить. — Бояться нечего. Нас пригласили и будут ждать.
И Войтех, присев на корточки у кровати, продолжает.
— Я хочу, чтобы он знал тебя. И его… свита, — на этом слове Войтех запинается. — Если вдруг со мной что-то случится…
— С тобой ничего не случится!
Она верит в это и не собирается отступать от веры.
— Конечно, малявка. Но жизнь — штука сложная… в общем, мало ли, вдруг тебе на будущее помощь понадобится? Или просто убежище. Без дозволения Мясника под землю лучше не соваться. Так что, собирайся.
Войтех сам вытаскивает из-под кровати грязные ботинки которые еще со вчерашнего дня не просохли.
— За обувью надо следить, малявка. И за одеждой тоже.
— За этой? — снова штаны с пузырями на коленях, и на заднице продрались. Мамаша там розовую латку поставила, сердечком.
— За любой, — Войтех непреклонен. Он заставляет вытереть ботинки, чего Таннис не понимает: все одно ж изгваздаются, вон на улице уже неделю дожди, значит, грязища кругом будет. Спорить она не смеет. Войтех сам заправляет в штаны мешковатую рубашку, и застегивает ее на все пуговки. Волосы расчесывает мамашиным гребнем… — Так-то лучше. Ты же красивая девочка, нечего притворяться оборванкой.
И Таннис розовеет.
Ей нравится, когда ее хвалят, а от мамаши не дождешься…
На улице и вправду дождь, но Войтех раскрывает над головой черный зонт.
— Откуда?
— Откуда взял, там уже нет, — отшучивается он. — Прячься, малявка. И не надо ходить по лужам. Лужи обходят…
Так это ж дольше… но Таннис, вцепившись в руку Войтеха, послушно огибает лужу за лужей, до самого моста.
— А мы разве…
— Под землю, — Войтех складывает зонт и подает руку. — Осторожно, малявка, берег скользкий. Иди по тропе.
Тропа вилась, проглядывая из-под серых травяных косм. Крутая, неровная, она спускалась к воде, но Войтех остановил раньше. Под опорой моста, что подымалась из осклизлого, омытого дождями берега, он указал на неприметную дверцу.
— Нам сюда.
Дверь на ржавых петлях к великому удивлению Таннис открылась беззвучно. В лицо пахнуло сыростью и особым подземным холодом, от которого пальцы судорогой свело.
— Держись за меня. И не отставай.
Пристроив зонт в углублении, Войтех достал свечу, и робкий огонек заплясал на его ладони. Таннис же вцепилась в рукав. Было не страшно — жутко.
Захотелось наверх.
Домой.
И мамашины запреты не казались больше глупостью. Таннис мысленно пообещала, что если вернется живой, то… постарается быть послушной девочкой. Хотя, конечно, подозревала, что сдержать обещание у нее не выйдет.
А Войтех вел все ниже и ниже.
Он с легкостью скользил по лабиринту подземных ходов, если и останавливался, то ненадолго, лишь затем, чтобы Таннис перевела дух.
— Уже скоро, — пообещал он на очередном повороте и, присев, заглянул в глаза. Освещенное желтым неровным светом, его лицо выглядело чужим, каким-то… старым? — Таннис, послушай меня, пожалуйста. Ты никогда и никому не должна рассказывать о том, что увидишь.
Таннис и не собиралась. Она знает, что длинный язык до могилы доведет.
— Я взял тебя и тем самым за тебя поручился. Если же вдруг ты проболтаешься, неважно, кому, но Король узнает, тогда плохо будет и тебе, и мне.
Шесть лет прошло, и Таннис нарушила слово.
Она замолчала и молчала, кажется, целую вечность. А Кейрен не торопил, он снова обнял ее, прижал голову к плечу, от которого воняло грибом. И Кейрен то и дело дергал шеей, руку тянул, но останавливался, не расчесывал. И Таннис не позволял.
— Давай есть, — пробормотала она, понимая, что еще немного и разревется.
— Давай, — он сунул в руку кусок хлеба.
А сало нарезал тоненько…
— Знаешь, к этой еде, оказывается, и привыкнуть можно. Этот король так страшен?
— Не он. Хотя… и он тоже, — Таннис заставляла себя разжевывать каждый кусочек. Кристаллы соли таяли на языке, и волглый хлеб казался упоительно вкусным.
Надолго еды не хватит.
А воды и того меньше осталось, но Таннис понимала, что из убежища скорее погонит холод, чем жажда. И стараясь отрешиться от него, она заговорила:
— Я ждала… не знаю, чего я ждала, хотя Войтех и говорил, что король подземелий обыкновенный человек, но…
…пересохшее русло реки и осклизлые, поросшие плесенью колья. Словно сами подземелья оскалились кривым щербатым ртом, примериваясь к Таннис. Она вцепилась в руку Войтеха, понимая, что если поскользнется на подвесном мосту, то не удержится.
Каждый шаг — как последний.
И досточки скрипят, а сам мост раскачивается.
— Не смотри вниз, — в который уже раз требует Войтех, а Таннис не в силах отвести взгляд от пропасти. Ров видится ей бездонным… а на том берегу их ждут подземники, не люди, но твари. Белесая стая, замершая в ожидании.
— Не бойся их.
Таннис пыталась. Она уговаривала, что с Войтехом ничего не страшно, но пустые выпуклые глаза, в которых отражался зыбкий огонек свечи, ловили каждое ее движение. Твари надеялись, что Таннис поскользнется и свалится, насадит себя на колья, и тогда вся стая рванет к добыче…
— Не бойся.
На берег Войтех шагнул первым и, выставив руку со свечой, очертил полукруг. Подземники отпрянули с шипением. Завозились, заскрипели, потянули тонкие пальцы, цепляясь друг за друга, сплетаясь в нечто единое, жуткое…
— Я пришел к Мяснику.
Расступились.
И Войтех решительно шагнул в живой коридор, слишком узкий, чтобы Таннис чувствовала себя спокойно. Она держалась так близко к нему, как только могла.
— У них свой город, — Таннис сама откопала в сумке шоколадку, изрядно мятую, поломанную, но все равно вкусную. — Точнее не город, а… там пещера, и в ней подземники норы делают… они дерутся и за норы, и за женщин, и просто дерутся… слабых съедают. И крыс… сырыми… они едят все и…
— Не надо думать о них.
Если бы у Таннис так легко получилось бы не думать.
— А он обыкновенный был. Человек. Понимаешь? Руки и ноги… голова… волосы светлые, еще зачесывал так, гладенько. В костюмчике. Стоял перед зеркалом, галстук завязывал. На меня только мельком глянул и…
Таннис повела плечами.
— Я рада была, что мельком…
— И дальше что?
— Ничего. Мы ушли.
— И все?
— Ну… да.
Кейрен, дотянувшись до пальцев Таннис, слизнул шоколадную крошку.
— Ты его описать сумеешь?
Сумеет, но…
— Такие люди редко показываются и… Таннис, твой друг заслужил виселицу.
— Тем, что видел подземного короля?
— Тем, что подземный король позволил себя увидеть ему. И тебе, — Кейрен сжал ее руку, не позволяя отползти. — Это разрешают доверенным лицам. А заслужить доверие одними словами невозможно и…
— Я знаю, что Войтеху случалось убивать.
…к примеру того первого парня, которого спихнули в реку.
— Но это ничего не меняет.
— Почему?
— Потому что… ему одному не было плевать на меня.
— Думаешь?
В голосе Кейрена проскальзывает непонятное раздражение. В конце концов, какое ему дело?
— Знаю, — очень тихо ответила Таннис. А пес, точно ощутив ее настроение, больше не стал ни о чем спрашивать, лишь подтянул поближе к себе и мягко, утешая, провел по волосам.
Все будет хорошо?
Вряд ли.
Все будет. Как-нибудь будет.

Глава 24

Несущая балка третьи сутки держалась на честном слове и вере Брокка в чудо. Однако сегодня она прогнулась, как-то совершенно беззвучно, а потом с глухим протяжным скрипом просела под собственным весом. Брокк видел, как стремительно расползаются трещины по бетонной поверхности, и сыплется на грязный пол серая крошка, как растягиваются металлические жгуты, истончаясь все больше. И рвутся, ускоряя разлом. И вот уже остатки крыши съезжают. Ангар словно складывается пополам. Грохот. Меловое облако. И угольная пыль под ногами. Едкий запах гари.
Дым пропитал вагончики рабочих, и старую хижину, в которой давным-давно никто не жил, а теперь устроился Брокк. Хижина была мала и тесна, и всякий раз, оказываясь внутри, Брокк ощущал себя запертым. Он никак не мог привыкнуть ни к земляному полу, ни к грязным стенам, что спрятались за полотнищами из парусины, ни к открытому очагу и чаду. Трубы в домишке не имелось, дым выпускали через дверь, а с ним уходило тепло. Впрочем, стоило подкинуть в очаг пару ломтей жирного угля, как пламя выбиралось из пепла, расплетало рыжие косы, и в хижине становилось жарко.
И дымно.
Душно.
Если Брокк кое-как переносил духоту, то Ригу приходилось сложнее. На бледном лице его выступала испарина, и капли пота собирались в ручьи, а ручьи катились за шиворот, марая и без того не особо чистый воротничок рубашки. Кожа раздражалась, краснела, и Риг то и дело тер шею, растирая до крови. Запах ее мешался с вонью пота и грязных портянок, и порой Брокк всерьез раздумывал над тем, не поставить ли в нос заглушки.
Третьи сутки пошли…
…посыльный и конверт.
Прибыть немедленно.
Раздражение — на этот день у Брокка имелись совсем иные планы. И сожаление в желтых глазах Кэри. Девочка пыталась притвориться равнодушной…
…у нее не получалось притворяться.
Портал, который вытянул сил куда больше, чем обычно. И лишь прибыв на место, Брокк понял причину: взрыв разрушил маячки-якоря, да и эхо его еще звенело в горах.
Здесь уже наступила зима, настоящая, с неправдоподобно ярким, вызывающим рези в глазах, солнцем. С ветром и снегом, белым, искристым, добавляющим света. И черной язвой на месте ангара.
Пламя уже осадили, но оплавленные камни исходили жаром. Снег вскипал, и пар превращался в туман. Мутное марево, повисшее над пятном в тщетной попытке прикрыть его.
Две стены уцелели.
И остатки крыши.
Опорная балка с глубокой трещиной, но…
— Мастер, туда нельзя, — ему попытались преградить путь, но Брокк с легкостью смахнул наглеца с дороги. Живое железо рвалось на волю, отзываясь на шепот погибшего пламени.
Мести.
Найти ублюдка, который…
…его дракон лежал, вытянув непомерно длинную шею. Крылья распластал, и они прикипели к камням, вплавились, намертво привязав зверя к земле.
— Нельзя, Мастер! — на плечах повисли, вцепились в руки, не позволяя подойти.
А зверь еще был жив. Брокк слышал глухой мерный стук его сердца.
— Вспыхнете!
Дракон рванулся, пытаясь подняться. Его шея взлетела, но, не выдержав тяжести головы, накренилась. Стальная чешуя рвалась, лопались тяжи питающих жил и стабилизирующий раствор закипал. Брокк слышал шипение и странный стеклянный звон. Голова же все кренилась, пока не повисла на непомерно тонком ожерелье из позвонков…
— Отпустите.
Не услышали. Держат.
А он и вправду, кажется, обезумел. Дракон не испытывает боли… наверное…
…но металлическую руку сводит судорога, которая тоже невозможна.
— Что с остальными?
Голова все-таки упала, покатилась с грохотом по камням, остановилась лишь у подножия стены, по которой от столкновения, пошли трещины.
— В четвертом ангаре уцелели все, — ему, кажется, поверили, и разжали руки. — Второй и третий задело, но пока, сами понимаете, сложно о чем-то говорить…
Брокк обернулся.
Риг?
Сам на себя не похож. В грязи, в копоти… и взбудораженный.
— Когда?
Брокк разглядывал помощника, удивляясь тому, сколь разительно изменился он с последней встречи. Куда подевалось обычное для Рига спокойствие, сонное, ленивое. И его некоторая отстраненность. Рассеянность.
— Утром, Мастер, — он смахнул пот. — Рвануло так…
Риг потряс головой и коснулся уха.
— До сих пор слышу через слово. В голове гудит!
Он рассмеялся, и Брокк почти окончательно уверился, что Риг от взрыва обезумел. Впрочем, эта мысль мигом сменилась иной. А если и вправду обезумел, но не от взрыва, а до его? Если сам этот взрыв на закрытом полигоне — его рук дело?
— Волна к домам пошла…
Смех перешел во всхлипывания. Риг плакал, не стесняясь слез, размазывая их по щекам грязными руками. И полосы копоти расползались по коже.
— К домам…
…дерево.
Хорошее сухое дерево, которое доставляли на полигон спецрейсами. Красная черепица. И войлок, которым утепляли стены изнутри.
Войлок чудесно горит.
— Сколько?
Брокк не услышал своего вопроса.
— Все…
— Жертвы?
…не все успели уйти. Сейчас на полигоне лишь четверть от обычного состава. Работы немного, но… мастера-люди, инженеры и смотрители, разнорабочие… повариха, толстая неповоротливая женщина, которая готовила поразительно вкусные супы, и ее племянница, вдовая, взятая на полигон, потому как больше им некуда было идти.
Другие женщины… их немного, но кто-то, устав от затянувшегося на годы одиночества, рискнул перевезти семью, пусть бы тем самым подписался на годы жизни при полигоне.
Дети…
— Оно… оно не сразу пошло… многих успели вывести…
Многих. Не всех.
…огненный шквал покатился в низину, по естественному руслу единственной дороги. И крохотные, казавшиеся с высоты игрушечными, домики вспыхнули.
— Могло быть хуже, — сказал Риг и повторил. — Могло быть хуже… много хуже…
Он вцепился в эту фразу, и повторял ее, не то оправдываясь, не то себя же убеждая.
Могло быть.
Наверное.
Первые сутки без сна. И грохот далекой лавины эхом взрыва. Лед и ветер. Колючий снег. Холод, который пробирается в четвертый ангар. Ангары не предназначены для людей, но больше жить негде.
Раненые.
Те, кто в сознании, стонут, скулят, и голоса их перевиваются с воем ветра. Тяжелые лежат молча, но оттого только хуже. И Брокк держит портал, переправляя людей в Королевский госпиталь. Там помогут, хотя бы некоторым.
Ему стыдно смотреть в глаза, пусть бы и нет в случившемся его вины.
Это вновь сказал Риг, и стыдливо отвернулся.
Нет?
Наверное. Не Брокк пронес бомбу на полигон. Не он отступил, позволяя истинному пламени взять свою цену. Не он выпустил огонь, но…
Он сделал возможным само его появление.
Проклятье!
Брокк был непозволительно самонадеян, посчитав, что сможет контролировать созданное им же оружие. И обвинительно глухо гудела струна растревоженной жилы. Молодая, далекая, она ярилась, грозя прорвать гранитную подложку гор, выплеснуться из русла. И Брокк, сдавив голову руками, уговаривал жилу отступить.
Получалось плохо.
Она устала, отползла, но эхо ее долго звенело в горах.
А к вечеру разыгралась буря. Она спешила стереть ожоги, сыпала снегом, стегала ветром, то плакала, то скулила, терлась о стены ангара, слишком тонкие, чтобы чувствовать себя в безопасности. И люди, которым пришлось остаться, жались друг к другу. В пустых бочках, на тряпье, дереве и керосине, разожгли костры. И дым подымался к потолку, цеплялся за чешую уцелевших драконов.
Их сторонились.
Даже те, кому случалось работать с механомами, предпочитали держаться подальше, точно не доверяя зверям из металла.
— Это кто-то из своих, — Риг, обойдя ангар, вернулся. Он принес две жестяные кружки с бульоном, и Брокк вдруг осознал, что замерз и проголодался.
Когда он ел в последний раз?
Утром.
Завтрак и Кэри. Она осталась в каком-то ином мире, куда Брокку, быть может, позволят вернуться. И в этом мире у него есть дом, и полузаброшенный сад с деревьями и статуями…
…жена.
Девочка, цвет глаз которой меняется. У нее скоро день рожденья, Брокк помнит, но подарка он не купил, разве что…
…ведь успел доделать, сам не зная, зачем. Из врожденного упрямства и потому, что не привык бросать работу.
— Олаф, — Риг склонился над кружкой, он не спешил пробовать, но вдыхал мясной аромат и кривился.
— Почему?
Риг поморщился.
— А кто еще? — он все-таки отхлебнул бульона и, зажмурившись, пояснил. — Он несерьезен.
И поэтому решил подорвать полигон?
— Ему все слишком легко дается, — Риг заговорил тихо, но с какой-то непонятной живой ненавистью. — Родился с серебряной ложкой во рту и… гордится. Чем он гордится? Семья сюда пристроила, чтобы избавиться от головной боли…
Его лицо в полумраке ангара казалось маской.
— Он привык быть лучшим, а тут… другие, кто ни в чем ему не уступают.
О нет, не только ревность, но и раненое самолюбие.
— Решил доказать, что… — Риг запнулся и дернул плечом, — какая разница. Пусть ищейки выясняют, что он тут делал.
— Когда?
— Вчера. Заявились с Инголфом… зачем? Я спросил, а эти…
Инголф и Олаф? Между этими двумя отношения, мягко говоря, натянутые, а тут вдруг совместный визит и накануне взрыва.
Риг не врет? Ему незачем. Слишком легко проверить, но… и он сам оставался на полигоне. Его месяц. Его дежурство.
Нет в этом смысла.
Экипаж Брокка.
Старые склады. Жилой дом.
Полигон.
Слишком разные объекты и… как будто кто-то ставит свой собственный эксперимент. Вот только смысл его от Брокка ускользает.
Думай, Мастер.
И почуяв его приближение, качнулся дракон. Он приподнялся на лапах, изогнулся, раскрывая тончайшие крылья. Опустилась голова, и Брокк коснулся твердой, чеканной чешуи. Его опалило выдохом, в котором внутренний жар зверя смешался с запахами масла и металлической окалины.
Глаза-кристаллы смотрели внимательно.
— Я не жалею о том, что создал вас, — тихо сказал Брокк, и дракон, приоткрыв беззубую пасть, ответил скрежещущим голосом.
Уцелело трое.
Четверо подлежали восстановлению. И еще один, опаленный пламенем, искореженный взрывной волной, пусть и продолжал жить, но…
Брокк ласково провел по оплавленной морде.
— Мастер, он неуправляем, — Риг держался в стороне. Он снова стал прежним, неуверенным, растерянным… бестолковым.
— Он помнит меня, — Брокк гладил зверя, и тот, отзываясь на ласку, вздрагивал. Изодранные крылья его пытались подняться, но бессильно опадали. В груди зияла пробоина, а из раны на спине торчал осколок камня. Он вошел глубоко, перебив плетение управляющих нитей, и задние лапы зверя парализовало. Его хвост дергался, бил о землю, равномерно, глухо, тяжело.
Силы уходили.
— Это всего-навсего машина.
Риг одернул короткий пиджачок, который морщило на локтях. Из кармана торчал хвост клетчатого платка, которым Риг время от времени прикрывал нос. Он чихал громко, как-то нелепо взмахивая руками.
— Это дракон, — ответил Брокк.
И он умирает.
— Закрой глаза, — Брокк попросил, и зверь подчинился. — Приляг.
Он вытянулся и выдохнул, замер в ожидании. И Брокк не стал его мучить. Контрольная пластина отошла с тихим щелчком, обнажив переплетение патрубков и металлическую сеть.
— Уже недолго.
Пальцы отсоединяли сосуд за сосудом, дезактивируя энергетический кристалл. И драконье сердце, бившееся медленно, остановилось.
Вот и все.
Можно уходить, но Брокк продолжал сидеть рядом с механомом, не способный бросить его. Отчего-то это казалось предательством. А буря, отступившая было, вновь потянулась к полигону. Взвыл ветер, хлестанул по лицу, отрезвляя этой пощечиной.
Не время тосковать.
И да… дракон — всего-навсего машина.
Как и рука Брокка. Стоит ли горевать об умершем железе? Не больше, чем о погибшем пламени. И Брокк поднялся.
Следовало заняться расчисткой ангара, и восстановлением того, что еще поддавалось восстановлению, людей разместить, организовать питание… и решить еще тысячу и одну бытовую проблему. Но не дойдя до хижины, которая чудом уцелела — огонь лишь прокатился по низкой земляной крыше — Брокк обернулся.
Лиловое небо, багряные всполохи. Снег неестественной белизны.
И мертвый дракон, которого буря спешила укрыть ледяным саваном… сюрреалистическая картина собственного безумия. И спастись от него не выйдет.
Не в одиночестве.

Ночью Брокк вновь видел сон. И сползая с драконьей спины, силился дотянуться до связки шаров, в которых клокотало пламя. Теперь он слышал и его голос, плач огня, разлученного с жилой, обреченного на скорую смерть.
Ярость.
Боль.
Обида… он, наверное, кричал, если, очнувшись ото сна, увидел над собой перекошенное отвращением лицо Рига. Тот держал масляную лампу, и вид огня, заслоненного стеклом, вызвал приступ тошноты. Брокк, оттолкнув помощника, выскочил из хижины.
Рвало желудочным соком. Долго. Он стоял на четвереньках, и с губ стекали нити слюны. Брокк часто сглатывал, но тошнота не прекращалась.
— Мастер? — дверь скрипнула, отворяясь. Она давным-давно разбухла, перекосилась, и над порогом виднелась щель, которую на ночь затыкали полотенцем. Сейчас это полотенце Риг держал в руке. В другой — ту же лампу.
— Все… нормально.
Брокк встал на колени и, зачерпнув колючего снега, кое-как отер лицо.
— Вам лучше…
— Нет.
Он стряхнул руку Рига.
Надо отдышаться. И встать, но Брокк подозревал, что сил у него не хватит и тянул время.
— Продует, — миролюбиво заметил Риг, пытаясь подавить зевок.
А ведь рано. Небо на востоке посветлело, но оно становится прозрачным задолго до рассвета. Еще час или два до появления солнца.
Звезды яркие.
Луна низкая, крупная, в черных пятнах, словно подпалинах. Запах дыма, который будет держаться еще долго. И Брокк трет лицо, пока снег не превращается в воду.
Риг не уходит.
— Что?
— Ничего, — он ставит лампу на снег, и свет окрашивает его в желтые тона. — Просто…
Просто не бывает.
— Инголф собирается уходить за Перевал. На Побережье много работы и…
…и у него нет причин марать руки.
Это хочет сказать Риг?
— А твой брат?
Тяжелая голова. И кислый привкус во рту Брокк затирает снегом. Черпает и жует, глотая уже воду. Желудок отзывается резью, урчанием и слабыми спазмами. Того и гляди, снова вывернет.
— Ригер… — Риг крутит пуговицу. А он ведь тоже мерзнет, выскочил, накинув тулуп поверх нижнего белья. И овечья шерсть топорщится, индевеет на ветру, Риг же, словно не замечая неудобства, крутит обтянутую серой материей пуговицу. — Его подозреваете? Он тоже здесь был. Вчера.
— Ты не сказал.
— Сложно винить своего брата в чем-то.
Эти двое никогда не были близки, порой Брокку начинало казаться, что за вежливостью, с которой они обращаются друг к другу, скрыта отнюдь не родственная любовь.
Что ж, родственная ненависть тоже имеет право на жизнь.
— И вы правы, — Риг подал руку, помогая подняться. — Мы… не слишком-то близки. Почему-то считается, что, если брат, то я должен его любить. Или он меня. У вас есть родственники?
— Сестра.
Которую Брокк почти не знает.
Девчонка с длинным носом и зелеными глазами.
Пышное бальное платье. Парча и кисея. Розы из ткани. Взрослая прическа и атласные башмачки. Веер, слишком большой для нее, и Эйо то и дело раскрывает его, любуется рисунком на ткани.
Сжимает крохотный ридикюль, поглаживает бальную книжку, которой суждено остаться пустой.
Восторг.
И растерянность: никто не спешит знакомиться с ней. А бальная книжка остается пустой… и Эйо, спрятавшись в тени колонны, с плохо скрытой завистью смотрит на тех, кому повезло больше.
— Леди, вы подарите мне вальс? — Брокку невыносимо горько видеть ее такой.
— Конечно!
Она так долго училась танцевать. И подбородок задирает гордо. В ее глазах он — самый лучший.
Этот восторг завораживает.
Затем письмо… и оборванная нить первой любви, которая, казалось, непременно закончится свадьбой. У родителей Гирхольд нет причин отказать.
Не было.
Глухая обида, на мать, на альва, что так некстати встретился на пути, на деда, не сумевшего помешать побегу. И на эту девчонку, которая сама по себе — доказательство нечистой крови.
Злость.
И раздражение, потому что Эйо по-прежнему смотрит на него с восторгом.
Не ссора, но… потерянное время, о котором Брокк жалел. Их отъезд и ее появление в зале для тренировок. Пара слов и… почему он позволил ей уйти?
Сколько раз Брокк спрашивал себя об этом.
Надо было остановить. Задержать.
Сделать хоть что-то. А он проводил ее к экипажу, еще не понимая, как надолго отпускает. Потом был взрыв и собственные его обиды, которых стало слишком много. Постаревший дед.
Война. Имя на родовом гобелене, которое не гаснет, даруя надежду, что однажды… и случайная встреча. Уже не девочка, женщина в чем-то чужая, но все же безмерно дорогая.
— Вы любите свою сестру, — сказал Риг.
— Да.
И ту, прежнюю девочку, которой не стало.
И новую, строгую с едва заметными морщинками в уголках глаз. С настороженным взглядом, из которого хочется стереть страх. С огрубевшими руками — мозоли не скоро сойдут. С ночными кошмарами, к счастью редкими.
Оден сумеет защитить и от них.
— Вы были близки?
— Не знаю.
Скорее нет.
Не успели. Слишком мало времени было у них вдвоем. Впрочем… в силах Брокка все изменить. И пусть у Эйо есть собственный дом, но двери его не заперты для брата.
Она рада ему.
— Мы с Ригером с рождения отличались. Его любили больше, — в голосе помощника прозвучала плохо скрытая обида. — Он был милым улыбчивым ребенком…
…который вырос в улыбчивую сволочь.
— А я был замкнутым. Нелюдимым. Мастер, может, стоит продолжить беседу в другом месте? Не знаю, как вы, а я замерз.
И Риг, пригнувшись — дверь в хижину была низкой, да и потолок не позволял выпрямиться в полный рост — ушел. Тишина показалась оглушающей. Ветер стих. И горы замолчали.
А в этой тишине Брокк едва не потерялся.
Он — снова ребенок, не способный дотянуться до края пьедестала. Зал слишком велик, а солнечный свет, проникающий сквозь стеклянную крышу, делает его вовсе огромным. Брокк знает, что это иллюзия, но… ему страшно. Кажется, что стоит сделать шаг, оторвать руку от мрамора, и он потеряется среди этой белизны и света.
Как сейчас.
Только он достаточно взрослый, чтобы управиться с собственным страхом.
В землянке дымно и при том холодно. Разворошенная постель успела остыть, а отсыревшей она была всегда. И Брокк, нырнув в меховую полсть, поморщился.
Сон не придет.
И кажется, не только к нему.
Риг повесил лампу на крюк, и та покачивалась, скрипела. Желтый огонек кренился то влево, то вправо, будто кланялся. Риг же бродил по хижине. Он так и не скинул тулуп, ко всему натянул валенки, поистоптавшиеся грязные. И в этом облачении донельзя походил на медведя-шатуна. Только стеклышки очков поблескивали в темноте.
— Я ему завидовал, — Риг сцепил пальцы, и те хрустнули. — Всегда. Он быстрый, я медленный… я только думать начинаю, а он уже делает. И с ним легко.
…улыбчивая сволочь, которой Брокк все равно глотку перервет. Пока не знает, как, но…
— Он умел нравиться.
— И ей тоже?
Риг вздрогнул и замер.
О его влюбленности знали все, и о том, что любовь его безответна. По осени и весне у Рига случались обострения чувства, и он словно просыпался. Он прятал очки, полагая, что без них выглядит лучше. Постригал волосы коротко, и те топорщились на затылке. Волосы были редкими, сквозь них просвечивала розоватая кожа черепа, а на макушке и вовсе проклевывалась ранняя лысина.
Весной в гардеробе Рига появлялись белые рубашки с неизменным кружевным жабо, и строгие серые сюртуки. Он надевал перстни и извлекал дедовскую трость с золоченым набалдашником в виде головы бульдога. Осенью сюртуки были горчичных тонов, а жабо сменялись галстуками, которые Риг завязывал хитрыми узлами.
Взгляд его приобретал некую странную мечтательность, а сам Риг то и дело терялся в собственных мыслях. Над ним шутили, но он отвечал на шутки беззлобной, робкой улыбкой.
— И ей тоже, — глухо ответил он, дергая длинный ворс тулупа. — Это… единственный случай, когда я попросил его. Всю жизнь я выполнял его просьбы… хотя нет, Ригер до просьб снисходит редко. Он говорил, а я делал… а тут наоборот.
Вздох, в котором слышится обреченность.
И да, Брокк знает, что случилось.
— Он не услышал. Он… стал ухаживать за ней. Простите, я не могу назвать ее имя. Не хотел бы компрометировать и…
…и Лэрдис не беспокоили слухи. Ей нравилось дразнить общество, появляясь порознь, но вместе, жестами, взглядами, очаровательной двусмысленностью фраз выдавая их общую тайну. Она скрывала улыбку за веером.
Риг сел на единственный табурет, который большей частью использовали в качестве стола.
— Она приняла ухаживания? — Брокк лежал, пытаясь совладать с дрожью. И странное дело, мерзли обе руки, хотя он и отдавал себе отчет, что железо не способно испытывать холода.
Или умереть.
— Приняла, — неохотно отозвался Риг. — Но какое это имеет значение?
Он обернулся. И лицо его, перечеркнутое тенью, было злым.
Никакого.
Возможно, но… кто знает о слабостях Ригера больше, чем его брат?
— Да, Ригер — сволочь, — Риг поднялся и пинком отправил табурет к двери. Этот всплеск эмоций был вовсе несвойственен ему, и Риг тотчас смутился, сгорбился. — Но бомбы…
— Он игрок.
— Знаю.
— И проигрывает немало.
— Больше, чем вы думаете, Мастер. Ему патологически не везет, — Риг произнес это с улыбкой. — Только он уверен, что рано или поздно, но полоса невезения закончится и он сорвет куш. Впрочем, я понимаю ход ваших мыслей. Ригера вполне могли заставить, но…
Он скинул тулуп и забрался на лежак. Долго ерзал, не способный найти удобное положение. Брокк не торопил.
— Могли, — наконец, произнес Риг. Лампа почти погасла, и в наступившей темноте нельзя было различить выражение лица Рига. — Да и просто купить… ему всегда нужны деньги, чем больше, тем лучше.
Протяжный вздох.
— Он не особо умен на самом-то деле. Но просто сделать и отдать… это да. Ригер не стал бы терзаться угрызениями совести.
В это Брокк поверил.
И все складывалось, вот только… не оставляло мерзкое чувство, что Брокк видит лишь то, что ему хотят показать.
— Вам стоит поспать, — сказал Риг, ворочаясь. — День будет сложный, и на свежую голову думается легче, уж поверьте мне, Мастер.
В последних словах Брокку почудилась насмешка, но… действительно, почудилась.
Риг не умел шутить.
И ненавидел брата. Вот только хватило бы этой ненависти на то, чтобы воспользоваться ситуацией? А главное, Брокк не понимал, зачем кому-то понадобилось взрывать полигон.
Его карета.
Склад.
Жилой дом.
Полигон.
Чужой бессмысленный эксперимент, который вряд ли завершен. Или все-таки… сон настиг раньше, чем Брокк поймал мысль. Он зарычал от бессилия, чувствуя, как она ускользает. Но сон был мягким, лилово-белым, написанным акварелью.
Он подарил успокоение.
И надежду. У Брокка есть дом, а в нем обитает девочка с желтыми глазами. У нее скоро день рожденья и… у Брокка есть подарок.
Делался он не для Кэри, но… ей понравится.
Брокку очень хотелось думать, что ей понравится. И он позволил себе помечтать. Сны ведь для того и существуют.

Глава 25

Снег.
Белое на черном. И ледяные узоры по стеклу. Кэри смотрит сквозь них, щурится, пытаясь различить за окном хоть что-то кроме черноты.
А стрелки часов пересекли черту нового дня и спешат, отсчитывают минуты.
День рожденья.
…темнота и холод. Камин опять растопили еле-еле, и гувернантка, сменившая няньку — та, поговаривают, окончательно спилась, также безразлично уходит из комнаты. Ей откровенно скучно рядом с Кэри. Гувернантка читает любовные романы, яркие обложки которых прячет под кожаной, солидной; носит очки и втайне мечтает выйти замуж. Но ей почти тридцать, и замужество так и останется мечтой.
Возможно, она заведет себе кошку.
Или даже двух.
Когда-нибудь потом, когда, наконец, смирится с судьбой, которая видится ей несправедливой. И обиду за эту несправедливость женщина выплескивает на Кэри.
— Вы должны спать, — говорит она низким рокочущим басом.
На верхней губе ее растут усики, поэтому мисс Элшби носит в ридикюле щипчики и зеркальце. А еще пудру, румяна и вовсе неприличную для девицы ее положения помаду. Косметикой она не пользуется, хотя мечтает, что однажды…
Кэри как-то ясно видит и мечты, и разочарования, и раздражение, которое мелькает во взгляде мисс Элшби, когда тот задерживается на Кэри.
Дверь закрывается беззвучно. И Кэри лежит под одеялом тихо-тихо, прислушиваясь к шагам с той стороны. Скоро полночь, и начнется особенный день, даже если для всех остальных обитателей дома день этот ничем не будет отличаться от прочих.
Вот-вот заскрипят половицы.
И ручка шелохнется… мисс Элшби заперла дверь на ключ: Кэри не следует покидать комнату ночью. Но разве Сверра замки остановят?
И он появляется.
— Ты здесь? — спрашивает шепотом.
— Здесь, — Кэри садится в постели, и одеяло почти съезжает на пол.
— Не вставай. Замерзнешь.
Сверр стаскивает шерстяные носки и, подобрав подол длинной ночной рубашки, забирается в кровать. Он холодный, замерз, пока пробирался наверх, и Кэри спешит обнять его.
Ворчит, но не отталкивает.
И сам же сгребает ее в охапку. Руки у Сверра сильные, а от рубашки пахнет дымом.
— С днем рожденья, — шепчет он на ухо и вкладывает в руку подарок: брошь-камею с вырезанной ласточкой.
…перстень с аквамарином…
…янтарные серьги, в цвет глаз, как он сказал…
…или простую атласную ленту, которую Сверр наверняка стащил из корзинки леди Эдганг…
…его подарки просты, но и чудесны.
— Спасибо! — Кэри целует его в щеку.
И Сверр жмурится.
— Спать давай…
— Давай, — она подвигается, хотя ему все равно не хватает места. Сверр длинный и локти вечно растопыривает. Но он пришел, и Кэри счастлива.
— Она тебя не обижает?
Сверр спрашивает о гувернантке, и Кэри испытывает острое желание пожаловаться на равнодушие, на злость, и подзатыльники, которые становятся все более частыми и болезненными. Но отвечает:
— Нет. Скучная только…
— Это да, — Сверру тоже приходится много учиться. Леди Эдганг добилась того, чтобы Сверра не отдавали в школу, и учителя приходят на дом. Он почти все время занят, но сегодня — особый день. И Сверр сбежит от учителей.
И найдет, как избавить Кэри от гувернантки.
Этот день они проведут вдвоем…
…и в следующем году тоже…
Кэри кажется, что так будет всегда. Она почти счастлива и старается не заснуть, чтобы не пропустить и минуты этого счастья.
…спустя полгода Сверр увидит, как мисс Элшби, вспылив, отвесит Кэри пощечину.
— Тебе не следовало молчать о таком, — скажет Сверр.
— Я говорила…
— Кому?
— Папе.
— А он? — Сверр нахмурится.
— А он сказал, что я, наверное, сама виновата.
— Неправда, — Сверр погладит след от пощечины и, наклонившись, поцелует Кэри. — Ты ни в чем не виновата. И не молчи в следующий раз, ладно?
Кому жаловаться? И он ответит на незаданный вопрос:
— Мне. Я никому не позволю обижать тебя.
— И что ты сделаешь?
Сверр старше, но не настолько, чтобы к нему прислушивались. И оба это знают.
— Убью, — он улыбнется широко и радостно. А Кэри фыркнет, не поверив. Вот только на следующее после разговора утро, мисс Элшби найдут у подножия лестницы. Она так и не выпустит из рук очередной сентиментальный роман…
…кажется, в тот день тоже снег шел.
Кэри, поддавшись искушению, отодвинула засов. Окно распахнулось беззвучно, и холодный ветер качнул тяжелые гардины, сыпанул в лицо колючей крупой.
Закружились снежинки в белом свете газовых рожков.
Кэри ловила их и, поймав, собирала губами с ладоней, уже не снег — воду…
— Смотри, чтобы не продуло…
Она замерла.
И обернулась.
Как не заметила, что он вошел?
— Я ненадолго, — Брокк как-то вдруг смутился и отступил к двери.
— Здравствуй…
У нее было столько слов, и все вдруг куда-то исчезли.
— Здравствуй, — его ответ эхом произнесенного слова.
И ветер, любопытничая, пробирается в комнату, вьется поземкой по толстому ковру, рассыпает снежный бисер…
— Ты… вы надолго?
Надо сделать что-то… подойти и обнять.
Или просто взять за руку, убеждаясь, что это — не сон. А если и сон, то пусть продлится подольше. Кэри ведь может разнообразия ради видеть приятные сны?
— Нет. Меня ждут там… за Перевалом.
От него тянет анисом и ветивером. Странная смесь, дымно-земляная, глубокая, горько-сладкая и вместе с тем — легкая.
И тонкая мятная нота…
— Я… — Брокк все же решился войти. — Подумал, что ты не будешь против…
— Не буду…
На нем старая кожанка бистрового оттенка с крупными квадратными пуговицами. Верхнюю расколола трещина. Рукава кожанки на локтях протерлись едва ли не добела. На полах виднелись россыпи дыр, мелких, какие остаются от искр.
— Садитесь, — она вдруг спохватывается. — Я прикажу подать ужин, вы, наверное…
Брокк прижимает палец к ее губам.
— Я на несколько минут всего.
— Но…
Какие у него холодные руки. И кожа потемнела, обветрилась.
— В горах все немного иначе, — он отпускает Кэри и закрывает окно. А потом наклоняется и нежно, осторожно как-то, словно до последнего сомневаясь, целует в макушку. — С днем рожденья.
На его ладони свернулась серебряная цепочка.
— Прости, но не успел купить настоящего подарка и вот…
Не серебро — сталь. Тончайшие звенья, словно паутинка, и хитрый узор, который лозой переползает со звена на звено. И темный металл.
— Спасибо… это… замечательно.
Медальон? И часы. Механическое сердце. Полупрозрачный корпус, сквозь который видны крохотные шестеренки, пружинки и искры питающих кристаллов. Створки-раковины медальона сжаты плотно, и Кэри скорее угадывает, что внутри — пустота.
— Тут цифровой замок… — Брокк следит за ней внимательно, настороженно. — Я подумал, что… в общем, не так и важно, наверное…
— Важно.
Кэри не решается прикоснуться к подарку.
И к его ладони.
Она уже согрелась. И пальцы Кэри задержались на ней чуть дольше дозволенного. Всего лишь мгновенье, но… Брокк заметил.
— Вы выглядите чудесно…
…платье из альмандиновой парчи было куплено в модном доме Ворта, и пусть бы шилось оно не для Кэри, но сидело хорошо. И пожалуй, в кои-то веки собственное отражение нравилось Кэри.
— Спасибо…
— И надеюсь, вы не ограничились одним платьем?
— О нет, что вы… — цепочка обвила запястье Кэри. А медальон сохранил мягкий аромат ветивера. — Я опасаюсь, что ввела вас в некоторое разорение…
Не те слова.
Но других нет. И страшно отвести взгляд, обрывая нить этого разговора о пустяках.
— Думаю, я переживу и это… замок тугой? Помочь?
— Да, пожалуйста.
Кэри справилась бы и сама, но ей хочется, чтобы он помог. И Брокк забирает цепочку, пытается подцепить тоненький рычажок замочка, однако у него не выходит.
— Перчатки мешают…
Не следовало упоминать о них, поскольку Брокк мрачнеет и в раздражении стягивает обе, швыряет на кресло.
— Вы хорошо провели время?
…почти.
Ей не хватало Брокка. И Кэри согласилась бы даже на те нелепые завтраки, что проходили в напряженном молчании. Она бы тихонько сидела и глядела на него, на то, как он хмурится или, задумавшись о своем, начинает что-то чертить ножом по скатерти, оставляя на ней пятна… или листает газету, шелестит страницами. За газетой лица не видать, но есть его пальцы, живые и металлические, спрятанные под кожей перчатки.
— Да, спасибо.
Замочек поддается, и Брокк просит:
— Повернись.
И Кэри поворачивается, приподнимает волосы.
— Руки холодные, — он медлит.
— И вовсе нет.
— Спорите?
— Да.
Ей бы хотелось рассказать ему о мастерской Ворта, об ожидании, затянувшемся едва ли не на час, о Грай, чей щебет изрядно утомил, и ее сонной тете. О самом мастере, человечке невысоком и полном, пожалуй, чрезмерно суетливом. Он говорил вдохновенно и много, при том подымаясь на цыпочки, словно стараясь казаться выше. Мастер Ворт взмахивал руками и, повинуясь жестам его, перед Кэри раскатывали рулоны тканей, кружев, лент, насыпали горы из пуговиц и перьев, раскрывали альбомы с эскизами, пока она совершенно не потерялась во всем этом великолепии…
— Нельзя спорить с мужем, — Брокк одел цепочку, и Кэри накрыла медальон ладонью, придерживая.
О да, она рассказала бы и про приглашение на чай.
И собственное согласие.
Визит к леди Грай и знакомство с ее кузинами, которых Грай называла скучными, а они полагали ее зазнайкой. О чаепитии, немного сумасшедшем, когда три девушки, отличные друг от друга лишь оттенком платьев, говорили наперебой, спеша поведать обо всем и сразу.
— Почему нельзя?
Его пальцы задержались на ее шее.
С замочком не получается сладить?
Упрямый он.
— Потому что, — шепот щекочет ухо. И замок вновь поддается, позволяя Брокку отступить. А Кэри со вздохом смиряется.
О да, она бы рассказала и о возвращении… и о том, как она бродила по дому, пытаясь успокоиться, позабыть об услышанном.
…сплетни.
…и имя, которое засело в сердце занозой, хотя не понятно, с чего бы. Ведь Брокк — лишь друг и… наверное, ей просто горько оттого, что друга этого несправедливо обвиняют. Преследовать? Докучать?
Быть может, Кэри не слишком хорошо изучила своего мужа, но… он не похож на того, кто станет навязываться.
Спросить?
И что он ответит?
Почему молчит. Наклонился, смотрит на нее так жадно, что… щеки вспыхивают, но наверное, от холода. Естественно, лишь от холода.
А у него губы жесткие, и треснули…
— Кусал на морозе? — Кэри пытается дотянуться до этой трещинки, которой давно пора было бы зарасти, но прикоснуться ей не позволяют.
— Я… — он отступает на шаг. — Рад, что у тебя все хорошо. Смотри, здесь сейфовый механизм. Конечно, ерунда, но…
Он объясняет что-то про медальон и замок, про то, что его можно запереть и лишь тот, кто будет знать кодовое слово, сумеет открыть… и это пустяк, но у него не нашлось другого подарка, и в следующем году Брокк исправится…
— Спасибо тебе, — Кэри перехватывает его руку и прижимается к ней прежде, чем металлические пальцы сожмутся.
— Пожалуйста.
Брокк ловит прядку волос.
— Мне пора… там… ждут. Я обещал вернуться сразу, как смогу и… эхо еще держится. Портал нестабилен.
И наверное, она слишком многого хочет. Кэри невыносимо тяжело отпускать его, но какое она имеет право задерживать?
Там ждут.
И… и он любит другую женщину.
— Возвращайся. Я… буду очень ждать.
— Конечно, вернусь, — а улыбка растерянная, извиняющаяся. — Скоро. Обещаю.
Далекое эхо открытого портала тревожит ветер, и Кэри, спохватившись, спешит закрыть окно. Пусть за ним и холодная чернота, но она больше не боится ночи. У нее есть свое механическое сердце.
Заперто?
Кэри найдет к нему нужное слово, даже если понадобится целая вечность.
Она знает, к кому обратиться за подсказкой.

К утру сад замело.
Из осипших горловин старых дымоходов тянулись белые дымы. Они впрядались в туман, странный, волокнистый, словно сделанный из сахарной ваты, и вносили в волглые его ароматы домашние ноты тепла.
Пол был холоден. И Кэри, потрогав его пальцами, спрятала ногу под одеяло.
Засмеялась.
Без причины, но просто так, потому что в кои-то веки на сердце было легко.
Она нащупала медальон, убеждаясь, что он существует, а значит, вчерашний визит мужа — не сон. И если так, то…
Кэри решилась и, вынырнув из-под пухового одеяла, торопливо, на цыпочках, пробежала к камину. Его успели разжечь, и рыжее пламя ласкалось к решетке. Шелковый экран, защищавший от жара, сдвинули, и Кэри с наслаждением протянула руки к огню.
Искры оседали на ладони, огненные птицы Каменного лога…
На миг показалось, что та, прошлая жизнь, была обманом, дурным сном, который ныне развеялся, что на самом деле Кэри всегда-то обитала в этом старом и спокойном, замкнутом доме, где за десятками дверей скрываются немыслимые сокровища…
…и сегодня она доберется до чердака, поскольку опыт подсказывает, что на чердаке обычно прячут все самое интересное.
…старая мебель, укрытая белой тканью. Ткань пропылилась, и по полу катаются серые клочья, от которых в носу свербит. Уйти бы, но Сверр тянет за собой.
— Здесь нас точно искать не станут.
Зеркало, перечеркнутое трещиной, и Кэри поспешно отворачивается, скручивает фигу, пытаясь отвести несчастье. Она послушно ныряет за огромный сундук и садится на пол. Сверр уже устроился. Он притащил на чердак подушки из гостиной и старую шаль леди Эдганг, которую набрасывает на плечи Кэри.
— Тебе нельзя болеть, — строго говорит он, завязывая хвосты шали нелепым узлом.
Кэри кивает. Болеть ей самой не нравится, а на чердаке прохладно.
— Смотри, — Сверр вытаскивает украденную книгу. — Давай, подвигайся ближе.
Куда уж ближе?
Между сундуком и старыми часами в облезлом корпусе, места немного. Но Кэри двигается, ерзает, устраиваясь на подушках. Она прижимается к Сверру, и тот кладет книгу ей на колени.
Желтые страницы, темные буквы.
И картинки.
На картинках люди, но почему-то голые и…
— Видишь, чего они делают? — Сверр склоняется над книгой.
— Вижу.
Глупости какие-то и…
…и странно…
— Дурочка, — Сверр вдруг сердится и книгу отбирает, поворачивается спиной. А спина у него тощая, позвонки торчат. Кэри гладит их, если она и виновата в чем-то, то ей очень жаль.
— Прости.
Она кладет голову ему на плечо, и Сверр выдыхает.
— Да ничего, ты просто маленькая еще… сиди тихо.
Он перелистывает страницы, то быстро, лихорадочно, то вдруг застывает, и дыхание его меняется, становится сбивчивым, нервным. И в какой-то миг он отталкивает Кэри.
— Иди, погуляй…
— Я не хочу!
Ей стыдно признаться, но на чердаке Кэри не чувствует себя спокойно. Однако Сверр разворачивается. Глаза у него почти белые, а губа странно задралась.
— Вали отсюда!
Он щипает Кэри. Больно же! И она, с трудом сдержав слезы — обида горше боли — выбирается из укрытия. Отходит недалеко и некоторое время просто стоит, прислушиваясь к сбивчивому дыханию Сверра.
Что она сделала не так?
Или дело в книге… Кэри ждет и ждет. Ей хочется в туалет, но чердак огромен, а она не помнит дорогу назад и боится заблудиться среди белых призраков мебели. Следы почти исчезли в пыли.
Сумрачно.
Сквозь чердачное окно проникает свет, и в столпах его пляшет пыль.
А на протянутую руку Кэри присаживается солнечный зайчик.
Страх исчезает.
Кэри бредет, касаясь кончиками пальцев старого шкафа, слишком большого, чтобы его спрятали под тканным пологом. И шкаф приоткрывает дверцу. В нем, в чехлах, висят еще старые платья, вышедшие из моды, но слишком роскошные, чтобы просто их выбросить. Кэри расстегивает пуговицы и трогает ткани, жесткую парчу и мягкий, гладкий атлас… за шкафом скрыт древний клавесин.
Кэри хотела бы научиться играть, но леди Эдганг запретила прикасаться к инструменту. Выродку ни к чему лишние знания, а от звуков музыки у леди Эдганг мигрень начинается. Но здесь ее нет и, подтянув кресло, Кэри забирается в него. Она поднимает крышку и касается клавиш. Дребезжащий жалобный звук нарушает тишину чердака. И еще один. Клавесин слишком долго молчал, голос его ломкий, осипший, был неприятен, но Кэри продолжала собирать ноты в подобие мелодии. Она так увлеклась, что не заметила, как появился Сверр.
— Не останавливайся, — он присел на пол и устроил голову у нее на коленях. — Прости.
— Ничего.
Обида подкатилась комком к горлу.
— Врешь, — Сверр погладил руку. — Прости, Кэри, но… мне не следовало тянуть тебя сюда.
Он смотрел снизу вверх, и в светлых прозрачных глазах его скрывались солнечные зайчики.
— Ты не сердишься?
— На тебя?
На него невозможно сердиться, потому как без Сверра в этом доме Кэри, наверное, совсем бы не жилось.
— На меня, — Сверр прижал ладонь к губам. — Пыльная какая… скажи своей надзирательнице, что я тебя заставил.
И мисс Элшби, еще живая и увлеченная очередным романом, подожмет губы, поправит круглые очечки, за которыми скрываются круглые же, слегка навыкате, глаза, но промолчит. Правда, через день или два она накажет Кэри за иной проступок, какую-нибудь мелочь, на которую в ином случае не обратила бы внимания, но… такова цена.
И Кэри готова ее заплатить.
— Не сержусь, — она касается светлых волос брата. И ленту стягивает. Ему не нравится, когда они связаны, у Сверра голова начинает болеть, а Кэри гасит головную боль, разбирая волосы по прядке. Она зажимает эти прядки между пальцев и тянет, медленно, представляя, что вместе с ними вытягивает их головы Сверра темную муть, клейкую, вязкую, на деготь похожую…
— Ты хорошая, — Сверр закрывает глаза. — А играешь отвратно.
— Просто не умею.
Он знает про запрет и пока не решается перечить матери. До Каменного лога остается два года, но Сверр уедет раньше. Домашнее обучение прекратиться, и его отправят-таки в школу. Леди Эдганг выйдет провожать экипаж и в кои-то веки не сумеет сдержать слез. Только вот смотреть Сверр будет не на нее…
…он вернется на каникулы и первым делом проберется в комнату Кэри.
— Здравствуй, сестричка, — в темном школьном кителе Сверр будет выглядеть чужим, незнакомым и странно-повзрослевшим. Но он обнимет, закружит и, поставив на землю, скажет: — Спасибо, что писала.
Каждый день.
И письма скапливались. Кэри прятала их под матрасом, а когда старый Эдди, конюх, отправлялся в город, ему отдавала. Значит, доходили…
— Если бы ты знала, — Сверр будет держать ее крепко, — как мне не хватало тебя…
…Кэри отвернулась и часто заморгала.
Почему память не отпускает ее? Сверра нет, но он все равно рядом, уже и не враг, но и не друг. Брат, который однажды превратился в чудовище. Или же чудовище, что очень долго притворялось братом.
Как ей понять, что было тогда?
И как разобраться в том, что еще будет?
Кэри умылась — вода в кувшине остыла за ночь, но холод унес и печаль. А механическое сердце едва слышно тикало, двигая стрелки по крохотному циферблату. В этом новом, подаренном ей времени. Кэри не станет грустить.
Тем более что ее сегодня ждут…
…и не только у леди Грай.
Ригер мерил холл шагами. Он был взбудоражен и, кажется, пьян. И Фредерик, замерев у порога, следил за незваным гостем.
— А, мышка Кэри соизволила проснуться! — Ригер пошатнулся и раскрыл объятья, но Кэри ускользнула. — Не поцелуешь старого знакомого?
— Нет.
— Леди, вам не следует… — лицо Фредерика выражало крайнюю степень неодобрения. Кажется, он сожалел, что вообще пустил Ригера на порог.
— Не волнуйтесь, я справлюсь сама.
— Справится. Наша мышка Кэри со всем справится, — засмеялся Ригер. От него несло не только перегаром, но и дешевыми духами, которыми пользовались девицы в борделе. — Она у нас только выглядит тихоней… а на самом-то деле… ах нет, не скажу. Ты слишком благопристоен, Фредди, чтобы слышать такое. Еще сердце прихватит ненароком, Брокк мне такого не простит.
— Ты пьян.
— Пьян, — Ригер отвесил шутовской поклон, и лицо его покраснело, под глазами набрякли мешки, а на брусвяного цвета жилете виднелись засохшие желтые пятна. — Но это не помешает мне сохранить нашу маленькую тайну.
Кэри испытала огромное желание ударить эту сволочь.
— Идем.
Она развернулась, строго велев себе успокоиться. Ригер вновь проигрался и пришел за деньгами, уверенный, что ему не откажут. И Кэри даст денег…
Он шел за ней, сунув пальцы за лацканы сюртука, покачиваясь и насвистывая веселую мелодию.
О том, что подумают слуги, Кэри старалась не думать. В конце концов, она делает то, что велел сделать муж и… и жаль, что его нет рядом. Почему-то казалось, что в присутствии Брокка Ригер вел бы себя иначе.
В сиреневой гостиной камин не разжигали. И окна затянуло толстой коркой льда. Проникающий свет сгущал краски, и светло-лиловые обои казались почти черными. Мебель — массивной, а сама комната — крохотной.
— Вот, — Кэри расстегнула ридикюль и вытащила конверт, заготовленный загодя.
— А… мышка Кэри все-таки приняла правильное решение, — он не спешил забрать деньги, но стоял, чересчур близко, разглядывал ее с каким-то новым выражением в глазах. — Какая послушная девочка…
— Бери и убирайся.
— Возьму, — Ригер выхватил конверт и заглянул внутрь. — Маловато…
— Сколько просил.
— Значит, маловато просил, — он осклабился. — Мне нужно больше…
…и правильно она сделала, решившись рассказать.
— Сколько?
— Триста.
— У меня нет столько… наличными.
— Я и на чек согласен… или натурой… — он захихикал и протянул руку, но Кэри не позволила себя коснуться.
— Уймись.
Чек она выпишет, пусть бы и не понимает, зачем Брокк велел платить.
— Будет тебе чек.
И деньги, которых надолго не хватит. Когда он вернется вновь? И сколько попросит снова?
Ригер следил за каждым ее движением, внимательно, как-то слишком уж жадно. И чек выхватил из пальцев, помахал, подсушив чернила, и спрятал во внутренний карман жилета.
— А теперь уходи, — Кэри мутило от одного вида этого нелепого существа.
— Куда спешить, мышка-малышка… твоего супруга ведь нет дома? Конечно, нет… он снова занят… всегда занят… он на работе женат… — Ригер наступал, а Кэри пятилась, пока не уперлась в старый комод. — Не убегай, давай поиграем…
Он протянул руку, коснулся влажными пальцами щеки.
— Прекрати, — страх мешался с непонятной несвойственной прежде яростью. — Прекрати или…
— Что? Забыла, братца твоего больше нет…
У него дикие больные глаза. Он все еще переживает новый проигрыш, и готов злость сорвать на Кэри.
— Нет, — она не отвела взгляд. — Но есть я… мы с ним одной крови, Ригер. Не забыл?
Он убрал руку.
Боится?
— Ты…
— Не посмею тебя тронуть? — Кэри оскалилась, позволив живому железу выбраться. Капельки на щеках, на шее, на коже. — Почему, Ригер? Что меня остановит? Мне это даже выгодно. Избавлюсь от тебя раз и навсегда… скажу, что ты меня домогаться пытался, а Фредерик подтвердит…
Теперь Ригер пятился.
— Ты… ненормальная…
— Возможно, но, — Кэри коснулась языком губы, — если ты еще раз ко мне прикоснешься, я размозжу тебе голову. Ясно?
Сволочь.
Хитрая, но трусливая сволочь.
Он сбежал, оставив после себя запах перегара. Кэри распахнула окно и, зачерпнув горсть рыхлого снега, сдавила в руке. Холод опалял. И снег таял, тек водой сквозь стиснутые пальцы.
Вода — это не слезы.
— Леди, все хорошо? — Фредерик, нарушив неписанные правила, заглянул в гостиную.
— Да, — Кэри улыбнулась и провела влажными пальцами по щеке. — Все замечательно.
Она не позволит больше портить себе жизнь.
Никому.

Глава 26

Время.
Тянется.
Минута к минуте. Шелест воды, где-то далеко, но сам этот звук вызывает жажду. И Кейрен часто сглатывает. Нет, фляга еще треть полна, но… надо беречь.
Время.
Тянется.
Холод сотней тысяч игл пробирается под кожу. Порой Кейрену начинает казаться, что кожи на нем не осталось вовсе, содрали ее наждаком скал, срезали по лоскутку. И он стискивает зубы, приказывая себе терпеть.
Время.
Удары сердца отмеряют его, ненадежно, но иных часов нет. Поневоле с тоской вспоминается безвозвратно потерянный брегет. Впрочем, может и лучше. В безвременьи есть свои плюсы.
Только бы не околеть.
Но тянется, все еще тянется.
— Ты не спишь? — шепот Таннис, и мягкие губы ее касаются шеи. Она, словно вдруг вспомнив о приличиях, пытается отстраниться.
— Не сплю.
Не позволит. Прижимает крепче.
— Лежи смирно. Вдвоем теплей.
Она горячая и мягкая, правда, воняет подземным грибом, и с каждой минутой вонь эта крепнет. Но и сам Кейрен вряд ли пахнет много лучше. Странно, что у него вообще нюх не отбило.
— А… а если у нас не получится выбраться?
Таннис дрожит и, кажется, сама не замечает этой дрожи.
— Выйдет.
Кейрен старается говорить уверенно, но она чувствует ложь и хмыкает.
— Ты сам в это не веришь.
— Просто я невезучий.
— Слушай, — ей все-таки не лежится спокойно, ерзает, пытаясь перевернуться на спину, но тут же шипит, верно, острые камни пробивают и кожанку, и толстый свитер. Под свитером у нее разношенная и очень мягкая рубашка, а под нею — кожа, горячая, влажноватая. — Можно личный вопрос?
— Я не женат.
Она замирает и отворачивается.
Ну да, не женат, хотя… отец заговаривал, что следовало бы. И матушка не единожды намекала, однако Кейрен предпочитал намеки не слышать. Арнлог вот женился… и Лиулфр… Фолки опять же помолвлен, а матушке все неймется.
Шестеро внуков ей мало…
Или просто свадьбы устраивать понравилось?
Но нет, Кейрен не собирался в ближайшем будущем связывать себя обязательствами.
— Да я не о том, — Таннис все же перевернулась на другой бок, пожаловавшись, — рука затекла.
— Эта?
Он нашел ее руку и принялся растирать.
— Так вот, я про другое хотела… куда у тебя хвост девается?
— Что?
От такого вопроса Кейрен опешил, Таннис же, приподнявшись на локте, объяснила.
— Ну, когда ты собака…
— Пес…
— Пес, — послушно исправилась она, — у тебя хвост есть. С кисточкой.
О да, сколько он из-за этой кисточки насмешек вытерпел, как-то даже обгрызть пытался, но не вышло.
— Есть, — осторожно согласился Кейрен.
— Так вот, что я думала. Ну с ногами оно понятно, ноги они ноги и есть. С руками тоже. С головой. А вот с хвостом… откуда он берется?
— Не знаю. Я как-то вот не задумывался.
— Жаль…
Таннис замолчала, правда, молчание длилось недолго.
— Слушай… а зачем он вообще нужен?
— Хвост? — на всякий случай уточнил Кейрен.
— Ага…
— Если у меня, то… — он вздохнул и признался. — Для красоты. На самом деле он другим быть должен. Хвост — тоже оружие. Как плеть или вроде того. Райдо, наш средний, ударом хвоста полено перешибить способен…
…был способен.
Кейрен соврал, сказав, что шрамов не осталось.
Остались. В последний раз, когда он видел брата, то не узнал. Красавец Райдо превратился в… существо с потухшим каким-то безразличным взглядом. Белая лоснящаяся кожа, неестественная, точно воском натертая, натянутая на скулах. И сами скулы торчат, кажется, что сквозь эту кожу проглядывает синеватая кость. Рубцы опять же. Толстые. Красные. Они не разглаживались, но то и дело вскрывались, выпуская порцию черной, отравленной разрыв-цветами крови.
Райдо ходил очень медленно, по-стариковски сгорбившись. Он опирался на трость и шоркал ногами, словно боялся, что если оторвет их от пола, то не удержится, рухнет.
Однажды и рухнул, промахнувшись мимо ступени.
И когда Кейрен подал руку, пытаясь помочь, глянул так, что… показалось, ударит. А Райдо лишь оскалился и проворчал:
— Спасибо, младшенький…
Он и разговаривал мало, когда нельзя было молчать, отвечая на вопросы скупо, раздраженно. Время от времени на теле его вырастала очередная шишка, и в доме появлялся хирург. Тот ли, что некогда спас Кейрена? Другой ли? Седой и строгий в черном костюме с белым воротничком, с длинными узкими ладонями и пальцами, которые казались неестественно гибкими, будто вовсе лишенными суставов. Хирург поднимался наверх, и матушка оставалась в гостиной, приказывала подать чай, но к нему не притрагивалась, замирала, вслушиваясь в то, что происходит где-то в доме.
Наверх несли таз и медный чайник с кипятком, чистые повязки, проглаженные с двух сторон — матушка лично следила за тем, чтобы приказы врача выполнялись со всем возможным тщанием. Туда же поднимался адъютант, совсем еще мальчишка, но рядом с ним мальчишкой Кейрен ощущал себя.
Райдо сносил визиты врача молча.
И к опиумной настойке не прикасался.
И запрещал входить в комнату всем, кроме Кейрена.
— Заходи, младшенький, — ворчал он и пытался улыбнуться. Но сшитое из лоскутов лицо не поддавалось, и улыбка выходила кривой. — Расскажи, чего в мире творится. Выпить налей.
Пил он много, и отнюдь не вино, но никто, даже мама, не смел упрекнуть его в прискорбном пристрастии. Кейрен попытался однажды, но остановился, заметив, как полыхнули и погасли синие глаза Райдо.
— А что мне еще остается, младшенький? — Райдо поерзал, пытаясь сесть в постели. Неловко задел подушку, и она упала на пол. А Райдо наклонился было за ней, но оскалившись, отпрянул.
Больно.
Ему каждую минуту больно.
И наверное, зря он отказывается от опиума, способного хотя бы ненадолго облегчить эту боль. Он и сам понимает, оттого взгляд то и дело задерживается на узком флаконе, заткнутом крышкой.
— Я могу… — Кейрен поднял подушку и взял флакон.
— Ничего ты не можешь, младшенький, — Райдо все-таки сел, упираясь затылком в изголовье кровати. — И никто не может.
Кейрен поставил флакон на место.
— Сядь.
Сел.
— Ты такой же послушный, как и был. Хоть что-то не меняется. Может, и к лучшему, что не меняется… чушь несу?
— Немного. Мама… беспокоится.
— Знаю. Мне жаль, — глаза Райдо слезились, и он раздраженно смахивал слезы. — Но лучше пусть там беспокоится, чем… видит меня таким. Завтра уже выйду.
Он и вправду быстро вставал на ноги и спускался к завтраку, занимал свое обычное место за столом и долго, раздраженно ковырялся в тарелке. Ел же мало, и порой Кейрену казалось, что брат лишь заставляет себя есть, что с куда большей охотой он бы позволил себе сдохнуть от голода, или отравиться солодовым виски, или просто умереть, сдавшись.
Но держался.
— Скажи, что в няньках я не нуждаюсь.
Райдо раздражался. От боли? От заботы, которая подчеркивала его немощность? Или от понимания, что без этой заботы он не выживет? Или просто от знания, что и с нею он не выживет?
— Вижу, сообразил, — он протянул Кейрену пустой стакан, велев: — Плесни еще. И не жалей.
Бутылки с виски стояли на столике, заслоняя полупустой флакон с опиумом.
— Иногда, — Райдо заметил взгляд, — моих сил не хватает. Я… трус.
— Нет.
— Трус, младшенький, иначе решил бы вопрос раз и навсегда. А я тяну. Знаю, что эта штука не остановится, пока не сожрет меня полностью. Что раз от раза будет только хуже, и терплю. Чего ради? На что надеюсь?
На чудо.
И мама, которая смотрела на Кейрена с такой надеждой, и остальные… и даже отец, появлявшийся в доме редко, старательно обходил в разговорах опасные темы. А Райдо умирал. Медленно. Мучительно. Живое железо боролось в нем с творением альвов. Победит ли?
Сомнительно.
И когда Райдо захотел уехать, его не стали задерживать. Правда, мама опять плакала, а он хмурился, ворчал, что давным-давно вырос и хочет пожить самостоятельно. Что если ему пожаловали усадьбу, то надо хотя бы взглянуть на владения. И вообще, он ничего, кроме войны не видел, а усадьба, говорят, красивая. Там яблони по весне цветут… и матушка, если пожелает, сможет Райдо навещать.
Он и писать обещал.
Сдержал слово. Письма приходили еженедельно, серые конверты, запечатанные сургучом. Внутри — серые же листы бумаги, несколько строк, выведенных аккуратным почерком, правда, буквы крупные, потому как Райдо тяжело управляться с пером, а самописцев он не признает принципиально.
Всегда одно и то же.
Стоит хорошая погода. Чувствую себя отлично.
Скучаю.
Иду на поправку.
Вежливая ложь, в которую мама верит. А Кейрен не смеет разрушать эту веру, да и она сама, невзирая на вежливые приглашения — а Райдо в каждом письме зовет ее погостить — не спешит заглянуть в «Яблоневый дол». На расстоянии верится легче…

— Эй, — Таннис погладила щеку. — Я не то спросила, да?
— То.
Кейрен сдавил ее, понимая, что причиняет боль, но не способный отпустить. Она же не стала вырываться, обвила руками шею, коснулась волос.
— Забавный ты.
— Чем?
— Просто… то улыбаешься, притворяешься, что тебе весело, то вдруг думаешь о чем-то… и со мной вот разговариваешь.
— А не должен?
— Не знаю… такие как ты…
— Какие?
— Другие, — очень серьезно сказала Таннис. — Те, кто в Верхнем городе живет. Я выбиралась на ту сторону реки. Гуляла просто. Смотрела. Витрины там… платья красивые… я хочу себе такое…
— Я тебе куплю.
— Не надо. Я сама себе куплю.
Самостоятельная.
И теплая, но этого тепла мало для двоих… сколько еще ждать? Долго. А она — человек и слабее, и Кейрен должен найти выход, но он не представляет, что ему делать.
Младшенький.
Бестолковый и вечно влипающий в неприятности.
— Так вот, меня если и замечали, то смотрели так… как будто я грязная. Или вшивая… или вообще права не имею там ходить.
— Имеешь, — Кейрену хотелось утешить ее.
И не хотелось отпускать.
— Другие думают иначе, но… — она сжала кулаки, — мне плевать. Я все равно выберусь. И стану леди. Веришь?
— Конечно.
Станет. У нее хватит упорства и силы воли стать похожей на леди.
— Ты выберешься, — он гладил ее по напряженной спине, по плечам, по рукам, слишком сильным для женщины. — И когда все закончится, ты запишешься на курсы.
— Какие?
— Для девушек. Есть специальные, где учат этикету. И домоводству. И изящным искусствам… и многому другому.
Таннис слушала внимательно.
Примут ли ее?
Если заплатить, то примут, но как?
Она ведь сама понимает, насколько чужда миру Верхнего города. Слишком эмоциональная, яркая, прямая и… грубая. Таннис выделяется и манерами, и речью, да и внешность ее сама по себе вызывающа.
Отговорить? Нанять учителей? Она не согласится, просто не поймет, насколько оскорбительной может быть вежливость.
Кейрен усмехнулся. Не успев развязаться с настоящим, он уже о будущем думает.
— Ты… ведь не солгал, когда говорил, что поможешь?
— Нет.
— Я тебе верю, — Таннис вздыхает очень-очень тихо. — Знаешь, иногда мне начинает казаться, что я забыла, как выглядит солнце, что я здесь всегда жила. Даже если наверху, то все равно под землей.
— Оно желтое и круглое.
Время.
Разделенное пополам. И горькое.
И услышав далекий пока шорох, Кейрен сжимает ее руку. Таннис понимает без слов. Она замолкает и отстраняется, отпускает его. Видит, кажется, защиту, единственную и вряд ли надежную. У него никогда не получалось воевать.
Младшенький…
Райдо всегда называл его именно так, с оскорбительным, как некогда казалось, снисхождением. Но Кейрен не виноват, что родился слабее братьев. Мама вообще не устает повторять, что ей девочку пророчили. И цвет чешуи этот. И сама она мягкая, тонкая, не способная защитить от клинка ли, клыков ли. И кисточка растреклятая.
Куда девается хвост?
А в самом деле, куда?
Не важно. Главное, что Кейрен не собирается отступать. Насколько его хватит? Двое, трое… сколько получится.
Шелест. Шорох… не тень на стене — в темноте сложно различить хоть что-то. Смрад, который шибает в нос, вытесняя прочие запахи. И рык удается сдержать с трудом.
Не хищники — падальщики.
Трусливые, но если стаей… ничего, как-нибудь… и этот тоже уходит. Снова время. Снова ожидание и жажда, которая мучит, пожалуй, сильней холода. Кажется, язык присох к небу, но Кейрен с раздражением заставляет себя отвлечься.
— Ушли, — он возвращается на место, обнимает женщину, которая с трудом сдерживает всхлип.
— Я их боюсь… никого не боюсь, даже умереть. А их вот… не знаю, почему, — она говорит так, что слова скорее угадываются, чем слышатся. — И не того, что убьют… а просто…
— Мы выберемся.
— Конечно, — Таннис хочется в это верить. — Выберемся… и ты поймаешь Грента… и того, кто делает бомбы… настоящего, а не… а я пойду на курсы и стану леди. Куплю себе платье… как ты думаешь, мне пойдет платье?
— Думаю, в платье ты будешь обворожительно.
— Благодарю за комплемент, — церемонно ответила Таннис и добавила. — Но платье я все равно себе куплю сама.
— Как скажешь… упрямое создание.
Она зевнула и как-то, расслабившись вдруг, пробормотала:
— Я тебе верю…

Кейрен услышал их издали.
Протяжный назойливый вой сирены, который, отражаясь от каменных стен, дробился. Звук пробирал до костей, и Таннис, вздрогнув, попыталась вскочить.
— Спокойно, — он стиснул ее, — это свои.
— Для кого? — зло поинтересовалась она.
— Для меня. И для тебя. Ты же говорила, что веришь мне. Веришь?
Молчание. И далекий грохот, будто лавина сошла.
— Веришь? — Кейрен повторил вопрос.
— Верю, — словно нехотя ответила она. — Ты… ты же не бросишь меня?
Не бросит.
Он держал ее, чувствуя, как смыкается кольцо. И потом, поняв, что можно выйти, вышел первым. Выбрался, сполз по камню, цепляясь за показавшуюся гладкой поверхность его пальцами. И те, занемевшие, потерявшие чувствительность, все-таки выдержали вес его тела.
Не упал.
Остановился, прижался к камню спиной. Ждал, дыша судорожно и часто.
И когда в черном зеве прохода показался свет, зыбкий, желтый и после долгой темноты ослепительный, Кейрен поднял руки, крикнув:
— Я здесь!
Замер в напряженном ожидании. С его-то везением и на подземников нарваться недолго. Но нет, тень замерла, велев:
— Представьтесь.
— Кейрен из рода Мягкого олова. Следователь по особым делам… с кем разговариваю?
— Гаршем из рода Темной ртути. Нюхач.
Он приближался медленно, осторожно.
А по следу шли трое, которые напряженно вглядывались в темноту.
— Случилось познакомиться с местными обитателями, — пояснил Гаршем, вежливо кланяясь.
Невысокий изящный, с темными волосами, собранными в хвост на макушке, он пребывал в постоянном движении. И если уж случалось замереть на несколько мгновений, то Гаршем хмурился, а тонкие цепкие пальцы его принимались теребить ленточки, которые во множестве были нашиты на жилет.
— Понимаю, имел счастье познакомиться, — Кейрен вдруг подумал, что выглядит он преотвратно, не говоря уже о запахе, который от него исходит.
Наверх.
К родной квартирке, ныне представлявшейся самым чудесным местом на земле, к горячей ванне и камину, нормальному обеду, коньяку и газетам, визитным карточкам и письмам, скопившимся за время его отсутствия…
Вернется.
Но сначала завершит начатое.
— Со мной девушка. Свидетельница…
…вряд ли начальство обрадует этот статус.
Был спуск и Таннис, которая вцепилась в его руку и не отпускала, несмотря на косые насмешливые взгляды. И подъем. Пещера, куда выволакивали тела.
— Королевские алхимики будут рады подарку, — заметил Гаршем, дернув носом. Носом он обладал чудесным, длинным, массивным с вывернутыми ноздрями, из которых торчали рыжие курчавые волоски. — Вообще, кажется, мы недостаточно внимания уделяли тому, что находится под городом.
В лиловых глазах нюхача горел азарт.
И Кейрен готов был поклясться, что отныне спокойной жизни подземного короля настал конец.
Впрочем, не сожалеть же об этом?

Поднимали по старой лестнице, проржавевшей настолько, что некоторые ступени явно прогибались под весом Кейрена. И Таннис, карабкаясь вверх, цепляясь за перила, тихо материлась.
А на поверхности оба ослепли.
День. И солнце, какое-то невообразимо яркое. От света режет глаза и слезы сами сыплются. Кто-то дергает, спрашивает, а голоса громом отдаются в висках. Кейрен трясет головой, но становится лишь хуже.
Что-то суют в руки.
Требуют выпить. Он пьет и кашляет, до того обжигающая жидкость.
На плечи набрасывают теплый плащ, но… вдвоем все равно теплей. И странно, что мерзнуть он начал только сейчас.
— Все будет хорошо, — он кричит Таннис, силясь прорваться сквозь гул в голове. — Все будет хорошо…
Уже Кейрен держится за нее, не то опасаясь, что заберут, не то — что она сама, упрямая испуганная женщина, — а ее страх он ощущает едва ли не острее, чем собственный, — сбежит.
Экипаж. И шторки задернуты.
Блаженство полумрака. Скрип рессор. Колеса громыхают по мостовой, звенят подковы.
— Пройдет, — Кейрен прижимает свою свидетельницу к себе и гладит по грязным слипшимся волосам. — Это потому что мы выбрались… и здесь света много, а там — темнота… и тихо.
Она кивает и все равно дрожит.
Холод тому виной?
Или… ей страшно? Ничего, Кейрен сумеет справиться с ее страхами. Вот только надо до управления добраться и…
…экипаж остановился перед знакомым серым зданием. Невысокое, странно приземистое, оно, казалось, прочно вросло в землю. И бордюр из красного кирпича, единственное украшение, лишь подчеркивал тяжеловесное уродство строения.
Главная лестница. Дубовая дверь с длинной бронзовой ручкой, которую дежурным дважды в день вменялось натирать до блеска. Каменный пол и отраженные в темном граните огоньки, создававшие иллюзию бездонного колодца.
Стойка из темного дерева. И седые бакенбарды констебля Доусона. За широкой его спиной виднеется секретер с множеством ящиков, в которые раскладывали почту. Медный колокольчик дремлет, и витой шнур, поднимавшийся к главному колоколу, покачивается. А Доусон разминает пальцы, точно раздумывая, не стоит ли поднять тревогу.
— Здесь так… — Таннис запнулась и покрепче вцепилась в его руку. Должно быть странно они выглядят со стороны. Доусон вон хмурится и бакенбарды оглаживает, что означает высшую степень неодобрения.
— Не обращай внимания.
Кейрен вдруг осознает, что он по сути бос, носки и те съехали.
И одет в рванье.
Грязен. Наверняка, похож на бродягу… и отцу ведь донесут… придется рассказывать, если не все, то многое. Он снова будет недоволен и заговорит о том, что служба Кейрену не дается, а значит, имеет смысл заняться чем-нибудь другим.
И маме будет спокойней. Она переволновалась.
Снова плакала.
Проклятье… тысячу раз проклятье… он мог вынести что угодно, кроме маминых слез. Сразу начинал чувствовать себя виноватым.
— Идем, — вцепившись в локоть Таннис, Кейрен потащил ее по коридору, не позволяя оглядеться.
Лестница. И дама-секретарь, сухопарая, в сером строгом платье, вынуждена прижаться к стене. Она морщится, не скрывая брезгливости, и спешит достать из рукава носовой платок.
Ну да, воняет…
…и следовало бы для начала домой заглянуть, но…
Позже.
Дверь в его кабинет заперта, и Кейрен понимает, что ключ его остался где-то в подземелье, а за новым нужно спускаться к Доусону и…
— Я подумал, что тебе пригодится, — Филипп, который прежде не пытался даже притвориться дружелюбным, протянул медный ключ. — Тебя наш вызывает. Желает лично послушать о приключениях.
При этих словах Филипп поднял глаза к потолку.
— Мне надо…
Вымыться.
Переодеться. И вычесать блох, которых он, кажется, умудрился подхватить.
— Послушай совета, мальчик, — Филипп сам вставил ключ и повернул, зло, вымещая на металле раздражение. — Тебе надо появиться пред ним так, как ты выглядишь сейчас. Тогда, глядишь, тебя и пожалеют.
Кейрен не нуждается в жалости.
— Ты на волосок от увольнения, — сказал Филипп, распахивая дверь. — И пожалуй, только твой папочка и удерживает старика от того, чтобы сразу тебя вышвырнуть. Не зли его.
В этом все дело.
Снова.
Отец, который вроде бы и был за перевалом, все еще стоял за плечами Кейрена. И доказать, что на самом деле отец вовсе не помогал устроиться в управление, и уж точно не способствовал карьерному росту, не выйдет.
Все уже решили. Обсудили… и вынесли приговор.
— Давай, давай, — Филипп не спешил войти. — А за девкой твоей я присмотрю.
Идти надо.
Тормир из рода Зеленой сурьмы — давний приятель отца. И не скрывает, что будет рад оказать тому услугу, а значит… нельзя рисковать.
— Посиди здесь, — Кейрен стянул плед, в который до сих пор кутался, и набросил на плечи Таннис. Провел по волосам, успокаивая. — Я скоро вернусь. Филипп, распорядись, пусть ей принесут чая. Горячего. И поесть чего-нибудь.
— Конечно, — не скрывая насмешки, ответил Филипп. — Куда ж мы без горячего… и это, Мастеру спасибо скажи. Без него тебя бы долго не хватились.
Мастер-оружейник.
Бомбы.
И взрывы. Тот городской дом… кому отдали дело? И вернут ли Кейрену? Должны вернуть и…

Тормир из рода Зеленой сурьмы, прозванный подчиненными Большим Молотом, занимал пост главы полицейского управления последние двадцать лет. Поговаривали, что должность эта была создана специально для него, и что серый особняк был выстроен с учетом пожеланий Молота, оттого и так замечательно они друг к другу подходят.
Тормир носил серые сюртуки, скроенные по фигуре, но делавшие эту самую фигуру нарочито тяжеловесной, неуклюжей. Впрочем, многие, кто сталкивался с Молотом, утверждали, что будто бы эта неуклюжесть весьма обманчива, а на самом деле Тормир ловок. О силе же его и вправду легенды ходили, как и о дурном, вспыльчивом нраве. В припадке ярости, которые были нередки, он, случалось, запускал в провинившегося подчиненного всем, что под руку подворачивалось.
И сейчас Кейрен ощущал себя крайне неуютно.
Он стоял, спрятав руки за спину, стараясь не смотреть в глаза начальству.
— Ну? — Тормир подпер кулаками массивный подбородок. — Я слушаю.
— Я… виноват.
— Виноват, — благосклонно кивнул Молот. — Это без сомнений, но я все же слушаю… как, объясни мне, ты…
Он все-таки сорвался на крик, и дама-секретарь, заглянувшая было в кабинет, выскочила с неподобающей возрасту и положению поспешностью.
Кейрен молчал.
Ждал.
Знал, что кричать Тормир способен долго, выражаясь с изысканной витиеватостью, которая снискала немалое почтение среди подчиненных, но откричавшись, он безвольно оседал в кожаном кресле, обитом темно-багряной кожей, и взмахом руки разрешал говорить.
— Ты, — Молот выдвинул ящик и, достав початую бутылку виски, зубами вытащил пробку. — Понимаешь, щенок недоделанный, что тут было?
— Простите.
— Не прощу… а если бы ты свою дурную шею свернул? Как бы я твоему отцу в глаза смотрел?
— Как-нибудь.
— Не дерзи, — Тормир погрозил пальцем. Виски он хлебал из горлышка, после каждого глотка шумно отфыркиваясь. — Садись. Пить будешь?
— Буду, — не стал отказываться Кейрен. И предупредил. — Я грязный.
— Ты не просто грязный. Ты… как в дерьме искупался.
Это определение было недалеко от истины.
— Но все равно садись, сказал.
Он плеснул виски в широкий стакан и буркнул:
— Пороть тебя некому.
— Некому, — Кейрен покаянно склонил голову, не особо, правда, рассчитывая на снисхождение. — Но у меня есть зацепка… если повезет, мы закроем это дело.
Он говорил, стараясь держаться с достоинством, хотя подозревал, что получалось не очень хорошо, и злился на себя, волновался, ерзал, отчего волновался еще больше. А Тормир, сцепив руки, молчал.
Слушал.
И постукивал пальцем по столешнице. Звук получался глухим, раздражающим.
— Вот оно как… — Тормир поднялся.
Двигался он медленно, вальяжно и, очутившись за спиной Кейрена, отвесил затрещину.
— За что?!
— За дурость, — ласково пояснил Тормир, вытирая руку платком.
Батистовым.
С кружевом и монограммой.
Платки вышивала его супруга, сухощавая очень молчаливая дама, с которой матушка Кейрена время от времени пила чай… и надо полагать, следующее чаепитие состоится уже завтра.
— За то, что полез, куда не надо…
— Но я же…
— Тебе повезло, балбес. И только.
Ответить было нечего.
Повезло?
Пожалуй что… не подорвался, не утонул… догнал… договорился… ушел от подземников и выбрался на поверхность без единой царапины. А еще со свидетельницей… и если так, то разве он, Кейрен, не прав?
Не прав, потому как видел уже, что бывает, когда везение заканчивается.
— Я взял тебя, рискуя поссориться с давним своим другом, — Тормир заложил руки за спину и отвернулся, — потому как полагал, что ты уже вырос и способен сам принимать решения.
Щелкнули пальцы, и Кейрен вздрогнул.
Уволят.
И да, увольнение не ударит по его карману, жалованье, к слову, платили мизерное, но позора Кейрен не переживет.
— Мне казалось, что с тобой слишком уж нянчатся. И поддержал твое стремление добиться хоть чего-то самому…
Он замолчал.
И Кейрен сделал глубокий вдох.
Уволят и… пускай.
— Но порой ты поступаешь так, что я начинаю всерьез жалеть о своем решении. Еще одна подобная выходка, Кейрен, и я укажу тебе на дверь. Да, ты талантлив. И должность свою, что бы там ни говорили, получил по праву. Но я не потерплю в своем отделе даже гения, если этот гений не дает себе труда элементарно подумать о своей безопасности. Знаешь почему?
Вопрос риторический, и ответить Кейрену не позволили.
— Потому что сегодня ты рискнул собой, а завтра подставишь еще кого-то… ясно?
— Да.
— Вот и молодец, — массивная лапа Тормира легла на плечо и сдавила. — Теперь что касается твоей девицы… с полной амнистией ты, конечно, поторопился, но… она хоть ничего?
— Я…
— Молодой и безголовый. Ладно, отведи свое сокровище вниз, пусть в сейфе посидит, подумает. Авось и прояснится в голове…
— Но…
Легкая затрещина заставила замолчать.
— Не спорь со старшими. Куда ты ее денешь? К себе домой возьмешь?
— Гостиница…
— Ну да, или пансион. Дело, конечно, хорошее, только где гарантия, что твоя краля в этом пансионе усидит?
Он был прав, Тормир по прозвищу Большой молот.
Таннис дала слово, но…
…в Нижнем городе слова значат крайне мало.
— Или что ее в этом пансионе не прирежут, — тише добавил Тормир, отпуская Кейрена. — Если все и вправду так, как ты говоришь, то дело мутное. И грязное. В камере она всяк целее будет. Только вымой сначала. И сам помойся, а то воняешь невыносимо. Вопросы есть?
— Есть… дядя, а куда хвост девается?
— Что?
— Когда человеком становитесь, куда хвост девается?
— Вон, — рявкнул Тормир, вытирая намечающуюся лысину. — Фигляр несчастный… пороли тебя мало… разбаловали.
Кейрен встал.
— И домой загляни. Нечего матушку в беспокойство вводить!

Глава 27

Таннис ждала.
Присела на краешек огромного дивана, обтянутого скрипучей кожей, и ждала.
А человек, который отослал Кейрена, устроился напротив, в кресле, деревянном, с широкими подлокотниками и высокой спинкой. На темной коже обивки поблескивали латунные шляпки гвоздей, и Таннис, чтобы не смотреть на человека, эти гвозди пересчитывала.
— И как ты в эту историю влипла? — человек заговорил с ней первым, и от звука его голоса Таннис вздрогнула, едва не выпустила из рук плед.
Холодно.
И есть хочется. И помыться бы… она чувствовала грязь на коже, и, кажется, под кожей, а поверху — сухую, потрескавшуюся пленку грибного сока.
Человек пошевелил ногами, форменные брюки его задрались, обнажив полосатые не особо чистые носки, обвисшие на щиколотках складками. И он, наклонившись, щиколотки поскреб.
У Таннис мгновенно спина зачесалась.
И шея.
И в голове тоже…
— Молчишь? Ну молчи… — он одернул штанину и откинулся, правда, кресло, похоже, было жестким, а ожидание давалось человеку с трудом, вот он и ерзал, вертел головой, разглядывая кабинет.
Следовало признать, что устроился Кейрен неплохо.
Комнатушка была небольшой, но аккуратной. Одну стену целиком занимал шкаф с резными дверцами, пожалуй, смотрелся он несколько чуждо. Такой бы в доме поставить… и стол хороший, на бронзовых лапах, которые впиваются в толстый ковер.
— Наш мальчик многое может себе позволить, — человек провел по ковру носком ботинка, оставляя глубокий след на ворсе.
Диван… и кресло это… вряд ли мебель казенная. И тяжелые гардины из плотной ткани. И чернильница серебряная… и стойка в углу, в которой виднелся одинокий зонт… и уж тем паче — посеребренную высокую вазу с веткой можжевельника.
— Так оно в жизни всегда, — человек отвернулся от Таннис и провел по столешнице пальцем, а палец поднес к губам и сдул невидимую пылинку. — Одни получают все и с рождения, другие пашут и пашут, а в результате…
Таннис ничего не ответила, и сторож ее замолчал. Он откинулся в кресле, слишком большом для него, чтобы сидеть было удобно. Но человек растопырил руки, обнимая широкие подлокотники, сгорбился, ногу за ногу закинул…
Завидует?
Наверное. И злится. На себя за эту зависть, на Кейрена, который не способен притвориться, что он — как все, убрать свой шкаф, стол и чертову чернильницу, что вызывающе поблескивает серебром. Костюмчики, небось, бесят. И ботинки… ботинки остались в подземелье. И костюм тоже. Кейрен появился здесь в чужой нелепой одежде, ко всему грязной. А вонь… он же пес, он знает, насколько отвратительно пахнет… унизительно?
Наверное.
И человек навсегда запомнит это унижение. А другие? В управлении людей множество, и вряд ли среди них есть друзья. Почему-то Таннис казалось, что друзей у Кейрена мало.
— Ничего, — отозвался собственным мыслям человек, — будет и на нашей улице праздник. Правда, террористка?
— Я не…
Он отмахнулся, и Таннис прикусила язык.
Ну да, террористка.
Бомбистка.
И ее полиция ищет, а она сама пришла. На что понадеялась? На Кейрена, который слово дал. Вот только… а если его и вправду уволят? Что будет с Таннис?
Посадят.
И осудят.
Но все лучше, чем к подземникам в котел. Хотя нет, обойдется и без котла, Войтех говорил, что мясо они сырым едят и… от этих ли мыслей, или же от голода, но Таннис замутило. Она зажала рот рукой, пытаясь сдержать рвотные позывы. А человек бросил небрежно:
— На ковер не наблюй, а то наш чистюля изнервничается. Он у нас нежной конституции.
И Таннис прикусила губу, больно, до крови, заставляя себя успокоиться.
Дышать.
Как Войтех учил. Вдох глубокий, до синих огоньков перед глазами. Воздух в легких задержать, насколько сил хватит. И медленный-медленный выдох, и снова вдох.
Надо верить.
Кейрен слово дал, родом поклялся…
Он вернется, уже возвращается и… заберет Таннис из этого места. Куда? Куда-нибудь. На Верхнем берегу сдают квартирки недорого. У Таннис ведь есть деньги.
И если квартирка ей по душе придется, то…
Купит.
И шкаф вот такой, огромный, чтобы все платья вместились, а у нее будет не одно, быть может, дюжина даже. Хотя зачем ей столько? Ну да ладно, придумает. В парк ходить будет, платья выгуливать. А стол она присмотрит поменьше и круглый, и вместо чернильницы вазу поставит стеклянную. И цветы… летом цветы, а осенью — ветви рябины, как леди Евгениа делала… или тис с темными ягодами, что тоже красиво. А вот омелу ставить в доме нельзя, дурная примете.
Тошнота отступила. И человек, все еще следивший за Таннис, перестал раздражать.
Ожидание затягивалось.
Тихо тикали часы, золоченые, вычурные, с завитушками, раковинами и морскими коньками. Наверняка и они родом из той жизни Кейрена, которая протекает за стенами Главного полицейского управления. И Таннис жуть до чего хотелось часы потрогать. Вот просто прикоснуться к острому гребню конька… или к крохотной, почти настоящей, жемчужине, что выглядывала из раковины. Она бы не сломала, но… Таннис сжала кулаки и велела себе сидеть смирно.
А Кейрен все не возвращался, и человек сам стал терять терпение. Он больше не заговаривал, но бросал на Таннис раздраженные взгляды, то подавался вперед, то откидывался в кресле, раздраженно фыркал и дергал полы короткого жилета. Цепочка для часов, покачивалась… дешевенькая, хоть и сделанная под серебро. Но некогда Войтех учил Таннис различать такие вот подделки.
И пуговицы на пиджаке латунные, а позолота только поверху…
А вот трубка, которую человек достал и, держа в руке, разглядывал, новенькая. Не из дешевых. С янтарными вставочками. И часы хорошие, круглые, с чеканкой на крышке. Не такие, как у Кейрена были, но все одно… откуда взялись?
Подарок?
И кто ж так расщедрился? А ведь не привык он к часам-то, то вытаскивает, вертит на цепочке, разглядывая, изредка царапает стекло ногтем. Или же, приложив брегет к уху, жмурится, слушает стало быть… и есть в его улыбке что-то до боли знакомое…
— Что? — Таннис удостоилась настороженного взгляда.
— Ничего.
Она видела его, но… когда?
— Холодно просто… и есть хочется… — Таннис повыше подняла плед и наклонилась.
Вдруг он тоже ее помнит, но… где?
И когда?
Определенно, давно… насколько давно?
— Сиди, — буркнул он, сунув брегет в нагрудный карман. И ладонью похлопал.
И Таннис узнала.
Семь лет тому… Войтех и граница Нижнего города. Снова река. Серые космы воды и опоры моста зубцами диковинного гребня. Мост широкий, и по обе стороны его птичьими гнездами вырастают дома. Здесь граница, переходить которую не следует, и Войтех долго кружит, задирает голову, глядит на солнце, что сегодня жарит невмерно.
У Таннис вот вся спина взопрела.
Правда, леди Евгения утверждает, будто бы юные девы не взопревают, но лишь испытывают некоторые неудобства, упоминать о которых в обществе не принято. Таннис и не упоминает, сдерживается с трудом, чтоб не сунуть пятерню за шиворот, поскрести раздраженную шею.
Она будет леди, и тогда Войтех поймет… она еще сама не решила, что именно ему следует понять, однако старается.
— Стой здесь, — Войтех, схватив за руку, тянет ее в сторону от моста, к лавке старьевщика. — И сделай вид, что тебя нет.
Она открыла рот и закрыла.
Ну ладно, потом расскажет, чего такого приключилась. И Таннис с сосредоточенным видом принялась копаться в куче старого тряпья. Хозяин лавки, глянув на нее, погрозил заскорузлым пальцем, но гонять не стал. Да и то, на улицу, под навес, он выносил совсем уж рванье, сваливая его грудой, и торговал на вес, а порой, когда продавать не выходило, и вовсе задаром отдавал. Хорошие же вещи прятались в лавке, и Таннис время от времени на лавку косилась.
Будь в ней люди, она б рискнула… а что, зайти, стянуть какие-нибудь ложечки, или как в тот раз серебряную вазочку… или щипцы для сахара… или вот, однажды, у нее получилось целое блюдо унести, сунув под куртку… но нет, не выйдет.
Следит, гад.
И Войтех не одобрил бы, что она сама, без пары, работать вышло. И вообще, он же сказал, не отсвечивать. Она, встав бочком, сквозь ресницы следила за улицей.
Войтех ждал. А тот, кого он ждал, не торопился…
Констебль?
Синяя форма и высокий шлем, начищенный до блеска. Неторопливая походка, человек будто бы переваливался с ноги на ногу. А в руке дубинку держал, и дубинкой этой время от времени по ладони хлопал. Он то и дело останавливался, и лавочники спешили с поклоном…
Издали-то казалось, что уважаемого человека задерживают досужими разговорами. Про досужие разговоры сказала леди Евгения, а Таннис запомнила, больно красиво оно звучало.
— Досужие разговоры, — повторила она вслух. И лавочник поморщился.
— Вот упырь, — он поднялся с кряхтением, прихватившись обеими ладонями за поясницу. — Недели не прошло, а снова тут…
Взгляд зацепился за Таннис, и лавочник буркнул:
— Кыш отседова.
Таннис отошла, но недалеко. Спрятавшись за старую телегу со сломанной осью, она опустилась на четвереньки. Нет, когда она станет леди, то так делать, естественно, не будет, но ведь пока можно… и руки Таннис помоет.
Мамаша кричит, что она взяла за дурное руки по пять раз на дню мыть, только мыло переводит, и вообще, нечего старуху слушать, она-то небось давно в маразме.
Полицейский остановился и напротив старьевщика, который поспешил к гостю, прихрамывая сразу на обе ноги. И до Таннис долетело:
— …совсем худо… разорюся…
— Не шути со мной, Тернер, — полицейский нарочно говорил громко, чтобы слышал его не только старьевщик. — А то ведь, сам знаешь, место неспокойное, народец шальной… мало ли чего случится, коль недогляжу… меня ж потом совесть заест.
Таннис прямо перед собой видела навощенные блестящие сапоги констебля и старые, стоптанные ботинки старьевщика.
— Вот, теперь лучше, — сказал полисмен, и в голосе его звучало удовлетворение. — Любишь ты, Тернер, притвориться бедным…
Он отошел, тем же неторопливым шагом, и Таннис решилась высунуться из-за телеги. Она успела увидеть Войтеха, который что-то совал в руку. А констебль смотрел на него с брезгливой улыбочкой, но подношение взял, сунул в карман и вот так же, как сейчас, прихлопнул сверху ладонью…
Узнал?
Не похоже… да и видел ли он ее вовсе?
Она ведь спряталась, и вообще выглядела иначе. Ее и за девчонку принимали редко, а сейчас… но тогда отчего он на нее уставился? И ведь главное, что смотрит, когда думает, что она отвернулась. Нехорошие взгляды. Очень нехорошие.
Таннис нахмурилась, вспоминая детали давней встречи.
Грязные руки? Так ведь среди тех, кто в Нижнем городе ошивается, с чистыми руками, поди, никого и не найдешь. Кто лавочников потрошит, кто шлюх прикрывает, кто с мелкого ворья дань снимает, всяк по-своему жить пытается.
Нет, не в этом дело.
А в чем тогда?
— Что-то не торопится твой дружок, — с раздражением произнес полисмен, снова часы вытащив.
…мост.
И Войтех, который ежится, глядя в спину констеблю. А выражение лица такое, что того и гляди, в эту самую спину камнем швырнет.
— Что с тобой? — Таннис берет Войтеха за руку, сжимает, ей не по себе оттого, что он такой… растерянный?
Злой?
Она не знает слова, которым можно было бы описать выражение его лица.
— Ничего, малявка, — Войтех натужно улыбается и, сняв кепку Таннис, ерошит ей волосы. — Все замечательно.
— Трындишь.
— Правильно говорить «врешь» или «обманываешь».
Ну да… леди Евгения тоже о таком упоминала, но сейчас у Таннис мудрые слова повылетели из головы. Она прижалась к Войтеху, вцепилась в новую его куртку и, спрятав лицо в его подмышке, спросила:
— Кто это был.
— Да так… дерьмо одно. Не бери в голову. Пряник хочешь?
— Хочу.
Войтех не стал воровать, но подвел Таннис к булочной и дверь толкнул, как честный покупатель. Бросил лавочнику монетки, которые тот поймал, накрыл пышной сдобной ладонью.
— Выбирай, — Войтех указал на плетеную корзину, застланную вышитой салфеточкой. В корзинке, нарядно уложенные, украшенные веточками можжевельника, лежали имбирные пряники.
Лошадки. И петушки. И домики с шоколадными крышами. Покрытый белой глазурью лебедь… Таннис замерла, не в силах сделать выбор. Ее руки тянулись то к лебедю, то к лошадке, грива которой была посыпана толчеными орехами, то к домику, то к длинным, узкоглазым кошкам, от них тянуло корицей и ванилью. Лавочник следил за нею с насмешкой, но торопить — не торопил. И Войтех думал о чем-то своем, а потом, когда Таннис покинула лавочку, взяв кошку — несла на вытянутой руке, бережно, раздумывая, следует ли делиться со всеми или же только Войтеху предложить.
На всех не хватит.
Да и жаль было ей кошки, казалось, та смотрит на Таннис нарисованными глазурью очами. Вдруг да ей больно будет? И вообще, съешь пряник и ни с чем останешься.
— Хочешь? — Таннис решилась и протянула пряник Войтеху.
— Ешь, малявка… — он отказался и, присев на камень — мост виднелся вдали, темный, придавивший широкой тушей своей опоры. — И забудь, что видела…
Она мотнула головой. Таннис не умеет забывать по желанию.
— Я никому не расскажу. Вот те крест! — она широко перекрестилась, едва не выронив пряник.
— Верю…
— А кто он?
— Грязный Фил, — Войтех и вправду ей поверил, а быть может, ему просто захотелось поговорить. — Не след ему на глаза попадаться.
— Почему?
— Потому… вот в кого ты такая любопытная? — он щелкнул по носу, и Таннис возмущенно затрясла головой. Она ж не ребенок, она все прекрасно понимает и…
— Он взятки берет, да?
— Налог, — Войтех все же отломил у кошки ухо и отправил в рот. Безухая, пряничная кошка утратила свою прелесть, и Таннис решительно откусила второе ухо. — Только не в этом дело, малявка, многие берут. Грязный Фил он… вот как тебе объяснить.
Таннис села на камень, и Войтех потребовал:
— Встань. Он холодный.
А когда поднялась, бросил свою куртку, оставшись в старой, но чистой рубашке. Он ведь сам стирает и каждый, почитай, день. Вывешивает в коридоре, на гнилых веревках, и мамаша злится, что шмотье ходить мешает. И вообще, отчего бы Войтеху, как всем нормальным людям, в общественные умывальни не ходить?
Ну и что, что там бесплатно только раз в две недели появиться можно?
— Грязный Фил не только с лавочников мзду имеет, — и речь Войтеха, чужеродная, правильная, мамашу бесила. А когда сама Таннис начинала говорить, как они — под «ими» мамаша имела в виду Войтеха и леди Евгению — то получала затрещину.
Нечего ей дурью всякой голову забивать.
— Он… от подземного короля кормится, — Войтех вытащил из башмака ножик, крохотный, из тех, которые меж пальцев зажимают, бросил в землю. Ножик воткнулся по самую пятку рукояти. Войтех его вытащил и снова бросил. — А считает себя лучше нас, смотрит, как на отрепье. Но я — честный вор.
— А я?
— А ты — любопытная малявка…
— Ты поэтому злишься, что он думает, что лучше тебя?
— И сообразительная малявка, — Войтех вновь выпустил ножик, но поймал у самой земли. — Я не притворяюсь честным человеком. А он… смотрит как на дерьмо. Сам же — дерьмо куда большее. Думаешь, он только лавочников крышует? Нет, он делает то, что подземный король говорит. Надо своего человечка отмазать, и Грязный Фил получает имя… и конвертик. Надо утопить чужого…
Ножик вонзался в землю все быстрей и быстрей.
— Он закон блюсти поставлен, — Войтех сдавил руку, зажав нож. И тот скрылся в кулаке. — А он… ему ж плевать, виновный или нет. Чего сотворил… или ничего не сотворил, но просто дело прикрыть надо… грязный человек. Держись от него подальше, Таннис. И пряник ешь. Тебе расти надо, малявка…
…выросла, спасибо.
И старая едкая боль выплеснулась, заставив стиснуть зубы.
Пройдет.
Всегда ведь проходила.
И Кейрен вернулся донельзя вовремя.
Вымылся. И волосы мокрые, потемнели, слиплись, а бледно-голубой полицейский китель ему даже идет, только в кителе этом Кейрен выглядел чужим каким-то.
— Простите, Филипп, — он поклонился, — я вас задержал.
— Ничего, — человек осклабился. — Мы тут неплохо время провели…
Он подмигнул Таннис.
А потом ушел.
— Он… — Кейрен явно не знал, как начать разговор, — тебя не обидел?
— Нет.
И надо ли рассказывать ему о той встрече?
Давно ведь было и… и такие, как грязный Фил, не меняются… а если он… нет, это как-то чересчур… Грент договорился с подземным королем, но… здесь же управление.
Безумные какие-то мысли.
— Таннис, — Кейрен обошел стул и положил ладони на его спинку. — Послушай меня, пожалуйста.
Или все-таки рассказать?
— Я помню, что обещал тебе. И сдержу слово. Клянусь. Но пока тебе придется остаться здесь.
В кабинете?
Она замерзла. И есть хочет.
— Мы считаем, что пока уходить небезопасно. А камеры…
Камеры?
— …хорошо охраняются. Ты будешь сидеть одна, и я позабочусь, чтобы тебя не обижали.
— Ты…
— Это временная мера, Таннис. Идем.
Кто считает? Он и его начальство? Сначала запереть, а дальше… что будет дальше?
— Таннис, пожалуйста, не глупи, — Кейрен отвел взгляд.
Сволочь.
А ведь и вправду поверила ему.
И что теперь? Устроить истерику? Не дождется. Сбежать? Из главного полицейского управления? Смешно даже думать. Сопротивляться? Скрутят, и хорошо, если кости при этом не переломают.
Таннис молча поднялась, сняла плед и, аккуратно свернув, положила на диван.
— Прекрати, — поморщился Кейрен. — Не так все и страшно. Получше, чем в твоем подземелье.
Ну да… а если и он тоже?
Хороший мальчик из Верхнего города, добрый и нежный даже. И что с того? Подземный король тоже не похож на чудовище. А Филипп — на продажную сволочь…
Нет, Кейрен мог бы убить ее еще внизу, когда вышел из клетки. А потом бы вернулся. Значит, он сам по себе, только ведь не легче. Ничуть не легче.
Дверь, перевязанная железными полосами. И лестница с широкими низкими ступенями, которые уходят в темноту. Освещена плохо, и собственная тень Таннис ложится на эти ступени ковровой дорожкой.
Кейрен держится сзади.
Молчит.
И хорошо, что молчит, еще немного, и нервы Таннис сдадут. Она ведь не железная. Обыкновенная совсем… дурочка.
Еще одна дверь. И бронзовый молоточек на цепи. Кейрен стучит, звук глухой, гулкий, и окошко в двери открывается.
— Кто?
Таннис молча отступает, прижимается к гладкой холодной стене. А Кейрен протягивает в окошко бляху. Открывают не сразу, ворчат, возятся с засовами, но все же…
И снова лестница.
И комната, на стенах которой блестит вода. Тонкая журавлиная шея душа, ржавые трубы. Вода собирается на полу, а мыло терпко пахнет цветами. Ей принесли и шампунь, и мочалку, которой Таннис драла кожу, пока не разодрала едва ли не до крови. Она стояла под душем, пока не закончилась горячая вода, стояла и под холодной, упрямо, пусть упрямство это и было лишено смысла.
Вышла.
Вытерлась жестким полотенцем, не удивилась тому, что одежда пропала. Осталась опись, в которой и деньги значились… вернут?
…если Таннис выживет.
Одевалась нарочно неспешно, клацая зубами от холода. И длинная белая рубашка, от которой едко пахло керосином, прилипла к коже. Платье из жесткой бумазеи оказалось коротковатым и тесным в груди, и вообще в платье Таннис чувствовала себя на редкость глупо.
Ничего. Надо выходить, ведь Кейрен ждет.
Ни слова не сказал.
— Это временно, — прозвучало жалко.
И снова лестница. Зал.
Решетки. Камеры. Как внизу, только… страшнее.
Белый свет газовых рожков и темный, растрескавшийся камень. Конторка в углу, за которой придремал охранник. Он разложил на конторке газету, а поверх газеты — хлеб, и тонкие ломтики ветчины, зеленый, слегка увядший салат, веточка которого упала на пол.
Взгляд охранника осоловелый, и Кейрен машет рукой:
— Я сам.
Ведет по узкому проходу, и обитатели камер подбираются к границе решетки. Свистят, хихикают, тянут к Таннис темные руки. Не люди — призраки.
И скоро она превратиться в подобного.
— Эй, сестричка, — старая шлюха сняла рыжий парик и обмахивалась им, словно веером. — Одолжи красавчика на часок.
— Забирай, — весело ответила Таннис.
Сволочь.
Хитрая ласковая сволочь…
И снова дверь. За ней — одиночка. Каменный мешок два шага на три. В нем только и уместилась — длинная лежанка и стол, прикрученный к полу. Ни матраса, ни одеяла.
А холодно-то как…
— Таннис, пожалуйста, — он хотел было прикоснуться, но затем руку убрал. Ну да, чистенький… а от Таннис воняет, пусть уже не грязью подземелья, а керосином, небось, из одежды клопов травили. Да и кто она вообще такая? Девчонка из Нижнего города, которой можно наобещать с три короба, она и поверит.
Сама виновата.
— Тебе принесут одеяла. Матрац. Постельное белье. Ужин. Или обед?
Он говорил, только в глаза по-прежнему смотреть опасался. С чего бы это?
— Если ты чего-то хочешь…
Хочет.
— Забери меня отсюда.
Каменный мешок. И дверь вот-вот закроется… и будет казаться, что Таннис похоронили. Она ведь слышала истории о людях, которых хоронили заживо. Страшилки, но сейчас они оживали, а огонек свечи, которой вряд ли на час хватит, не отпугивал их.
— Забери. Я не сбегу. Клянусь, что…
— Таннис, пожалуйста.
— Можно в гостинице номер снять. Хочешь — там запри. Окна заколоти. Дверь закрой… ключ носи с собой, но…
…только не здесь.
Камень.
И холод. Темнота.
Кейрен ведь сам прекрасно все понимает, но не уступит. Отворачивается. Чужой… а с чего Таннис взяла, что он когда-то был своим? Не был. Казался лишь.
Больше просить не о чем.
— Ты сумеешь описать Грента художнику?
Сумеет. И даже нарисует. Леди Евгения говорила, что у Таннис талант к рисованию…
— Не заберешь?
Ведь она знает ответ. И Кейрен подтверждает догадку:
— Когда мы его поймаем, заберу непременно.
— Когда?
И он уходит. Дверь закрывается, и ключ в замке проворачивается дважды. А Таннис опускается на деревянную лавку. Вот и все, а она почти поверила, что может быть иначе.
Сколько сидела?
Долго.
Ей и вправду принесли воду, и старый с прозеленью, таз для умывания, и брусок серого мыла, и даже полотенце. А еще — толстый матрац и стопку одеял.
И давешний охранник сам лично бросил их на лавку, буркнув:
— Пользуйся.
А потом появился тюремный цирюльник и, недовольно ворча, остриг ей волосы под самый корень. Накрахмаленный чепец стал последней каплей, и когда дверь закрылась, Таннис запустила тазом в стену, а потом забралась на лавку, съежилась и завыла.
Теперь она радовалась, что стены камеры достаточно толсты.
Никто не услышит.

Глава 28

Когда боль отступила, Дита поняла, что осталось уже недолго. Сегодня или, быть может, завтра… если повезет, то послезавтра. Хрустальные дни.
Преддверье зимы.
И яркое солнце, которое заглядывает в окна, пробиваясь сквозь пологи штор, дразнит. Вставать нельзя, но Дита все же спускает ноги с кровати, касается холодного паркета. Собственные ступни иссохли, длинные со скрюченными пальцами, они обтянуты какой-то темной глинистой кожей. И холода не ощущают. Вообще ничего не ощущают.
Лодыжки тонкие, будто спицы. И здесь кожа светлеет, расползается язвами. Каждый день сестра милосердия промывает их едким раствором, и тогда Дита стискивает зубы, пытаясь сдержать стон. Мазь же, которую накладывают поверх, пахнет воистину отвратительно. И запах ее, стойкий, держится до самого вечера. Да и то, им пропитались и рубашка Диты, и простыни, и сама, кажется, комната.
Уже скоро…
И смерть больше не пугает, скорее уж Дитар думает о ней, как об избавлении…
Не сегодня. Уж больно день хорош.
Яркий.
И она, вцепившись в изголовье кровати — суставы затрещали от непомерного усилия — поднялась. Вдохнула и выдохнула, унимая головокружение. Приказала себе отрешиться и от слабости.
Подумаешь, бывали в ее жизни дни и хуже.
Наверное, бывали.
Давно уже.
Дитар справилась, и сейчас тоже. До окна всего-то три шага. Если по досточке… паркет-елочка, гладкий, темный. Летом он нагревается, но лета она не увидит.
Первый шаг, даже не шаг — нога сдвинулась едва ли на дюйм — дался с трудом. Вновь предательская слабость и дрожь в руках. И голова кружится-кружится… надо вернуться в постель.
Позвать сиделку.
И та появится с кувшином горячей воды, тазом и стопкой накрахмаленных жестких полотенец. Станет нарочито бодрым тоном рассказывать о том, до чего славный ныне ожидается денек, что солнце и снег выпал, что на рынке поднялись цены на свежую рыбу, а яблоки пока задешево уходят… и скоро Рождество, которое, конечно, праздник светлый, людской, но вот гуся приличного попробуй-ка достань. Сама сиделка вступила в сообщество и честно платила взносы…
…а еще пудинг.
Дитар ведь готовила на Рождество пудинг? Конечно… а рецепт? Вот сиделке рецепт передала по наследству ее матушка, а той достался от ее матушки и это правильно… и знаете, даже хорошо, что есть такая преемственность… а некоторые ведь, представляете, берут рецепт из поваренной книги.
Нет, сама-то сиделка ничего не имеет против поваренных книг, в них порой весьма разумные советы попадаются, или вот еще в той колонке «Вестника», которую… ах, да, госпожа Дитар не читает, конечно, в ее-то обстоятельствах…
Ногу сдвинуть еще немного. И опереться. Постоять, решаясь отпустить опору… и страшно, не столько упасть, сколько выдать свое бессилие.
Ничего, как-нибудь.
Дита разжимала палец за пальцем, стараясь не смотреть на синюшные ногти. А сердце так и колотится, быстро, судорожно как-то, того и гляди станет.
…и все-таки, говоря о пудинге, сиделке совершенно не нравится современная манера поджигать его. Все-таки еда не должна становиться развлечением. А вы как полагаете, госпожа Дитар?
Никак.
Рождество — это… просто день, как и иные, и пусть Дитар плела венки из остролиста, но ради ее девочки и только. Она ведь уже предвкушает поездку и… надо ей сказать, но как?
Дита сколько раз бралась за письмо и отступала, понимая, что не найдет слов.
Еще шаг…
И удержаться на ногах, расправить тонкие руки, словно уличная акробатка, разгуливающая по тонкой струне каната… нет, не упадет. Подоконник рядом, манит призрачным солнечным золотом.
…и конечно же, ингредиентов должно быть тринадцать. Пусть некоторые безответственные особы и утверждают, что не столь уж важно придерживаться этой цифры и можно, допустим, смешать четырнадцать, а то и пятнадцать, если пудинг станет вкусней. Глупость. Ведь не во вкусе дело, а в символе. Иисус и двенадцать апостолов сидели за столом во время последней трапезы…
На последнем шаге ноги подламываются, и Дита едва не падает, успевает схватиться руками за подоконник.
Больно.
Внутри, в животе, который раздулся и на одну сторону. Кожа растянулась, пошла розовыми лентами растяжек. Они огорчали Диту едва ли не сильней, чем собственная скорая смерть. Она прижала ладонь к этому нелепому животу, сжавшись от предчувствия боли, но та и вправду ушла… сколько отмеряно?
Сколько бы ни было, все прожито.
А стекло ледяное, и дыхание Дитар оседает влажным пятном. По ту сторону расцветает ледяной остролист… ее девочка прижимала к стеклу ладони и сидела, упрямо поджимая губы, терпела холод, но плавила лед теплом собственного тела. А потом, прильнув к проталине, смотрела на сад.
Все ей казалось, что розы замерзнут.
Надо бы выйти, проверить, хорошо ли их укутали. Дита раньше сама оборачивала колючие ветви мягкими тряпками, а сверху набрасывала еловые лапы.
Брокк обещал сохранить цветы.
И сдержит слово, даже если она не попросит, все равно сдержит. Будет упрямо цепляться за опустевший дом, не зная, как вернуть его к жизни.
— Госпожа Дитар! — сиделка вошла и едва не выронила таз. Медный, начищенный до блеска, он был, наверное, тяжел, но женщина удерживала его с легкостью. Она сама была невысока, но кряжиста, массивна. — Да что вы такое делаете?
Она поспешно поставила таз на столик.
— Все хорошо, — Дита вымученно улыбнулась.
— Ну почему вы меня не позвали? — сиделка поспешно вытерла ладони о белый фартук. — Вам не нужно было вставать самой…
Нужно.
Иначе она окончательно перестанет бороться. И тогда хрустальные дни закончатся.
Жесткие руки подхватили Дитар, приподняли с легкостью и перенесли в постель.
— Порой вы ведете себя, как ребенок, — от сиделки пахло аптекой, и Дита морщилась, запах этот напоминал о собственной беспомощности. — Что скажет ваш… покровитель?
Женщина слегка запнулась и зарделась, ей до сих пор было неловко.
— Ничего, если вы ему не расскажете.
Убедившись, что сидеть Дитар способна сама, сиделка вернулась к тазу.
Тоже, если разобраться, ритуал.
Отодвинуть край ковра — паркет начищен до блеска, но под ковром он чуть более темный, не выжженный солнцем — и поставить таз. Подвинуть стойку, за которую Дитар будет держаться. Снять влажную после сна рубаху. Поставить.
Сиделка напевала, вряд ли осознавая за собой эту престранную привычку. И пожалуй, Дитар нравилась ее безыскусная простота, болтливость, так раздражавшая сестру милосердия.
Сиделка была добра.
Просто так, безотносительно тех денег, которые Брокк ей платил. И Диту она жалела искренне, должно быть и в молитвах поминала, и принеся крест, тайком сунула его под матрац, мол, Господь точно не навредит.
…сестра милосердия к подобному относилась с снисходительной брезгливостью. Она полагала, что вера должна идти от сердца и, желательно, исстрадавшегося.
— Сейчас мы вас умоем…
Она поставила Диту в таз, помогла взяться за стойку и, словно спохватившись, всплеснула руками:
— К вам гостья!
Гостья?
Дитар давно не ждала гостей.
— Сейчас мы… скоренько… — сиделка поливала слабое пропотевшее за ночь тело из кувшина, терла жесткой губкой, пока Дита не оказалась покрыта легкой кружевной пеной. — А гостья подождет… немножечко…
Холодное полотенце.
И дрожь в коленях. Все те же, чужие руки, которые не позволяют упасть, переносят в кресло.
— Оденемся…
Белая мягкая рубаха. И домашнее платье с запа хом. Сиделка ловко управляется с волосами, заплетая поредевшую косу. Затем подносит зеркальце.
— Вы сегодня хорошо выглядите.
И локон поправляет, заботливая… закрепляет под горлом брошь-камею, касается лица невесомой пуховкой.
— Не надо, — Дитар устала притворяться. И кем бы ни была неведомая гостья, пусть все будет, как есть.
Она ждала в гостиной.
Светловолосая девочка с желтыми глазами.
Ей к лицу нарочито простое платье с завышенной талией и узкими рукавами. Сизый шелк и темное кружево, словно рисунок мороза. Атласные голубые ленты, завязанные под подбородком пышным бантом. И шляпка-цилиндр, сдвинутая чуть набок. Легкая вуаль не скрывает лица, но скорее дразнит, затеняя его.
Красива?
Несомненно.
Брокк заслужил и…
— Добрый день, прошу прощения, что заставила вас ждать, — Дитар усадили в кресло, и сиделка поспешно подала подушки. Она засовывала их под спину, под руки, пока Дита не остановила ее. — Хватит.
— Я… — Кэри из рода Лунного железа вспыхнула румянцем. — Признаюсь, я не была уверена, что вы захотите меня принять.
— Почему?
Разве у Диты есть шанс отказаться?
Есть.
Эта девочка сама не понимает, какой обладает властью. И все еще нервничает. Она сняла перчатки, но не смеет положить их на столик, так и держит в руках.
— Просто… я… не знаю.
Нервная улыбка.
И прикосновение к атласному банту, к шляпке, к волосам…
— Вы ждали иного?
Дитар осознавала, что выглядит отвратительно. Больная, изнуренная женщина. Старая. Некрасивая.
— Да, — призналась Кэри.
— Видите, вам нечего бояться…
— Я не боюсь.
В желтых глазах вспыхнула обида.
— Тогда, быть может, чай? Если вы, конечно, не торопитесь? В моем доме не так часто появляются гости…
Болезнь и близость смерти — хороший повод, чтобы нарушить неписанные правила.
Кэри нервно кивнула и все-таки присела, на самый край кресла.
— Отдайте перчатки миссис Сэвидж. И шляпку вашу тоже.
— Да, конечно… простите…
Она запуталась в лентах и едва ли не с раздражением содрала шляпку.
— Я выгляжу глупо, да? — тихо спросила Кэри.
— Скорее забавно.
Дита может позволить себе говорить правду.
— Я… думала, что вы… и мой муж… — она запнулась и замерла, касаясь кончиками пальцев нижней губы.
— Любовники?
— Да.
— Когда-то это утверждение соответствовало истине. Но… вы видите, во что я превратилась.
— Вы больны, — не вопрос, но утверждение, и точеные ноздри раздуваются. Что она чует? Запах болезни, несомненно. И гниющей плоти — язвы на ногах зачесались… и мази, вонь которой Дитар внезапно ощутила сама. Едкую. Тяжелую.
— Мне осталось недолго.
Но Кэри упрямо мотнула головой.
— Вам нужен врач и…
— Девочка, у меня были лучшие врачи.
— И ничего нельзя сделать?
Дита покачала головой. А Кэри нахмурилась еще больше.
Живая.
И не привыкла прятать эмоции.
— Плохо, — она сжала ручки. — Ему будет не хватать вас… он ведь часто здесь бывает.
— Да. Тебя это злит?
— Нисколько.
Ложь. И правда. Она сама не понимает, что ей думать.
— Раньше, — призналась Кэри. — Я… знаю, что многие мужчины заводят любовниц… и что надо делать вид, будто бы ты и не догадываешься… и так принято.
Правила, которые напрочь лишены смысла. А она их нарушила и теперь, выглянув за границу, чувствует себя неуютно.
— И я не собиралась вам мешать…
Прямая спина и плечи расправлены. Страшно? Пожалуй. И все же у нее хватает силы духа переступить через этот страх.
— Я приехала попросить совета, — Кэри замолчала и, подняв взгляд, заговорила тише, спокойней. — Видите ли… мне сообщили, что ваша связь с… моим мужем длиться несколько лет. И я подумала, что вы, наверное, хорошо его знаете.
— Смею надеяться.
Вернулась сиделка, и Кэри замолчала.
Она настороженно наблюдала, как миссис Сэвидж с обычной своей неторопливостью расставляет фарфоровые пары и, задумавшись о своем, привычно вытирает блюдца о белоснежный фартук.
Баюкает в широкой ладони молочник.
И наливает молоко на самое донышко. Приподнимает полотняные юбки куклы, согревавшей заварочный чайник и, наклонившись к носику, вдыхает пар, убеждается, что время пришло. Заварку льет бережно, бормоча что-то под нос…
Ее действия сродни колдовству.
Завораживает.
И когда миссис Сэвидж отступает, забрав с собой столик на колесиках, Кэри не сразу вспоминает, о чем хотела поговорить.
— Она странная, — Дита позволила себе улыбку. Надо же, теперь, когда боль отступила, ей хотелось улыбаться, пусть и не Брокку но этой девочке, которая изо всех сил притворялась взрослой. — Немного. Так значит, вам нужен совет?
В желтых нечеловеческих — все-таки псы лишь внешне похожи на людей, но есть в них что-то жуткое — глазах мелькнуло смущение.
— Да.
— И какой же?
Кэри из рода Лунного железа осторожно отставила чашку.
— Брокк… сказал, что нам следует стать друзьями, — пальчики замерли над креманкой.
— Друзьями?
Дита с трудом сдержала улыбку.
Господи, давно ей не было настолько весело! Упрямый мальчишка… друзьями… только ему подобное могло в голову прийти.
— Да… это… немного… не знаю.
— Глупо.
— Думаете?
— Знаю.
Недоверие. И почти страх.
Смущение.
Надежда.
В этой девочке много всего и, пожалуй, Дитар рада, что им выпало свести знакомство. Да и нынешний день будет не таким скучным.
— Пейте чай, не стоит обижать миссис Сэвидж. И попробуйте ее пирожные. Она страстно любит готовить, но мне почти ничего нельзя…
…вернее любая пища, даже овсянка, приготовленная на пару, комом ложится в желудке.
— …а мисс Оливер вечно диету соблюдает.
…сухопарая с вытянутым лицом и острыми чертами, которые раз и навсегда застыли в некой уродливой маске недовольства. Она зачесывает волосы гладко, прячет под форменный чепец, и белый фартук с красной вертикальной полосой носит гордо, словно знамя.
Ей бы понравится присутствие Кэри.
Это вызывающе неприлично.
Мисс Оливер крайне заботили приличия и, быть может, поэтому к Дитар она относилась с брезгливой холодностью. Брокк разозлился бы, узнав, но… к чему ему лишние волнения? А Дитар лишь забавляет эта лицемерность.
— Он вам нравится? — Дитар все-таки взяла чашку, откуда только силы взялись.
Наклониться. И коснуться пальцами теплого фарфора. Поймать тонкую дужку ручки, витую и скользкую, с полосой полустертой позолоты.
Поднять, удивляясь немалому весу крохотной, казалось бы, чашки.
Поднести к губам, не расплескав.
Вдохнуть аромат… чай пахнет вишневыми веточками. И выходит, что миссис Сэвидж вновь экспериментировала. По вечерам она добавляет в заварку цветы ромашки и чабреца, утверждая, что это способствует сну. И мисс Оливер, пробуя напиток, брезгливо поджимает губы, но при том не снисходит до беседы… а миссис Сэвидж обижается, однако эта обида не длится дольше нескольких секунд.
Привычная жизнь маленького дома.
— Нравится, — очень тихо произнесла Кэри. — Он… замечательный.
Только упертый. И в себя не верит.
— Как ты обо мне узнала?
— Рассказали… подруги… не совсем подруги, — она пробовала чай осторожно, словно опасалась, что миссис Сэвидж добавила в чашку мышьяку. — Мы встретились у Ворта… леди Грай, она…
— Все обо всех знает?
— Да, — с облегчением выдохнула Кэри. — Она сказала, что вы… наверное, очень красивы… или знаете, как обращаться с мужчинами, если он вас так долго не бросает. И я подумала, что, быть может, вы расскажете мне о нем? Немного…
— А его вы спросить не пробовали?
Робкая улыбка.
И признание:
— Пробовала. Мы… как-то говорили и обо мне, и о нем. Он рассказывал о детстве… и еще много о чем…
Вот значит, как? Легкий укол ревности и тут же смех: к кому ты ревнуешь, Дита? К этой девочке, у которой только-только начинается жизнь? Твоя ведь почти иссякла, и как знать, что ждет тебя за чертой. Ад ли, как утверждает мисс Оливер, потрясая черным псалтырем и призывая покаяться, или же чистилище, в которое истово верит миссис Сэвидж. Но уж точно не огненная жила, первозданная, куда возвращаются псы, чтобы однажды возродиться вновь.
…пламя и кровь земли, так, кажется, говорил Брокк.
А мисс Оливер крестится ему в спину и полагает отродьем Диавола.
— Но… я опасаюсь, что он не захочет говорить о Лэрдис.
Это имя заставило оцепенеть.
— Что вы о ней знаете?
Кэри выпрямилась и сложила руки на коленях.
— Мало. Я… не уверена, что могу верить тому, что слышала от других.
— Почему?
— Мне сказали, что мой муж был настолько влюблен в нее, что преследовал, домогался и… угрожал.
Теперь голос Кэри звенел от напряжения. А руки сжались в кулаки.
— Понимаете, я, возможно, и не слишком хорошо знаю своего мужа, но… он не похож на того, кто станет угрожать женщине.
— Почему?
Румянец исчез. А в глазах появилась тоска.
— Он… пахнет иначе. Это сложно объяснить словами, но… мой брат, даже когда был… нормален, все равно от него исходила угроза. Она ощущалась всеми, не важно, человек или пес… псы острее реагировали. Многие спешили уйти…
…но этой девочке, кажется, идти было некуда.
— И да, я научилась предугадывать приступы, но между ними он тоже не успокаивался настолько, чтобы я чувствовала себя в безопасности.
…маленькие тайны большого дома.
Запертые двери. Маски приличий. И флер благопристойности, который, словно терпкие духи, забивает иные запахи. К примеру, страха.
Или отчаяния.
Тоски, которая выворачивает душу, подводя к самой грани.
У каждого из них — свой страх и свое чудовище за спиной. И порой Дитар радовалась, что ее собственная жизнь была настолько проста.
— Брокк другой. Рядом с ним очень спокойно и… и поэтому я хочу знать, что было на самом деле. Не из любопытства, — Кэри окончательно успокоилась. — Но чтобы не причинить ему ненароком боли и… однажды у меня не получилось спасти того, кто был мне дорог. И не желаю вновь оказаться бессильной.
Храбрая девочка.
И тоже раненая. Но Брокку с ней повезло. А ей — повезло с ним, потому как далеко не все псы похожи на него. Среди прошлых клиентов Дитар случались всякие.
— Вы ведь не торопитесь? — Дитар устала держать чашку, и Кэри, почувствовав ее усталость, поспешила помочь.
— Нет, а вы… вам, возможно, стоит вернуться в постель?
— Меньше всего мне хочется возвращаться в постель.
Случайное прикосновение и теплые пальцы.
— Тогда и я не тороплюсь.
Искренняя, пусть и робкая улыбка.
— Что ж, в таком случае, стоит поставить миссис Сэвидж в известность, что вы останетесь на обед. Она будет рада. Я ведь упоминала, что миссис Сэвидж любит готовить?
— О да.
— Уверяю вас, она действительно талантливая повариха. А мы пока побеседуем. Я расскажу вам о вашем муже то, что знаю… и о Лэрдис. Хотя видит Бог, если он, конечно, существует, что меньше всего мне хочется вспоминать об этой женщине. Дайте подумать, с чего начать?
— С начала, — попросила Кэри. — Почему вы стали…
Она запнулась и порозовела.
— Содержанкой?
— Да.
Почему бы и нет?
Если Кэри готова слушать, то… это не исповедь, к которой настоятельно подталкивала мисс Оливер, просто история.
Обыкновенная.
И вряд ли интересная кому-то еще.
Дитар повернулась к окну. Какой бы была ее жизнь, выбери Дитар иную дорогу. Лучшее? Хуже? Другой, несомненно, в ней не было бы ни нищеты, ни отчаяния, когда порой хотелось наложить на себя руки, ни клиентов… ни ее дорогой Лили, ни Брокка, ни этой гостиной с зелеными обоями, камином и креслом-качалкой. Мисс Оливер и миссис Сэвидж.
Подушек.
Чая.
Кэри из рода Лунного железа, которая терпеливо ждет рассказа.
— Мне было шестнадцать…
Господи, неужели и вправду было когда-то? Дитар поворачивается к зеркалу, стыдливо прикрытому кружевом накидки. Ее связала мисс Оливер, как и салфетки, что лежали на туалетном столике. И шаль, словно бы забытую в кресле. Эта сухая строгая женщина преображалась, стоило ей заняться рукоделием, и чем-то напоминала Дитар маму.
…у той были волшебные руки.
Странная та жизнь, будто бы чужая. Домик на окраине и клочок земли, на котором росли не розы, но кресс-салат, редис и горох. Его подвязывали остатками ниток, а на забор водружали пугало, которое матушка делала из старого чулка и грязных тряпок. Пугало отгоняло ворон, и на старой низкой яблоньке, ветви которой перегибались через забор, вызревали мелкие кислые яблоки.
Из них матушка варила повидло, сдабривая его лимонной цедрой.
А отец ворчал, что она вновь бездумно тратится. Он был скупым сухим человеком, казалось, не способным даже на малейшее проявление чувств.
— Мой отец был викарием, а матушка вела хозяйство…
…и вязала кружевные салфетки. Рукотворное чудо, и Дитар всякий раз удивляло, как темные матушкины пальцы способны сотворить из простых нитей подобный узор.
Салфетки покупали, платили, конечно, немного, но денег хватало на нитки, отрезы тканей — у матушки получалось выбрать и недорогие, и все же нарядные, яркие. Отец вновь ее ругал: девочек следует воспитывать в строгости, чтобы они не встали на путь порока.
Да и сама жена зачастую вела себя с преступной легкомысленностью.
— Отца мы боялись… — Дитар провела по чужому кружеву подушечками пальцев. Жесткое какое, накрахмаленное до хруста. Мисс Оливер не позволит вольности и кружевам. — Его приход был небогатым, но и то малое, что отец получал, он отдавал на благо церкви.
…он появлялся затемно, и Дитар издали слышала тяжелые глухие шаги. Матушка же торопливо откладывала рукоделие, поправляла чепец — вдруг да выбились непослушные пряди, и спешила встречать мужа. Он же входил и, не произнеся ни слова, направлялся на кухню, которая служила и столовой.
Занимал место во главе стола.
Кивал.
И Дитар с сестрами спешили подать ему миску, тарелку, серебряную вилку и нож, которые достались отцу от его отца, несли хлеб, выложенный в корзинке, прикрытый салфеткой, и высокий стакан с ключевой водой.
Мать же подавала ужин.
Наполнив его тарелку, она кивала дочерям, и это означало, что они могут занять свои места.
— Он молился по вечерам, и по утрам, порой и ночью, заставляя нас просыпаться…
…хуже всего зимой. Дом почти не топили, и кровать, в которой Дитар спала с сестрами, остывала быстро. А пол и вовсе был ледяным. Но отец не терпел возражений. Сам он мог стоять на коленях часами, у Дитар же скоро начинали болеть колени, спина, ноги, и она ерзала к величайшему его неудовольствию.
— Дитар, — произносил он глухим голосом, — если ты будешь так себя вести, Дьявол заберет твою душу.
Он и снился Дитар, дьявол в черном облачении пастыря, огненноглазый и с копытами. Он подбирался близко, выдыхая клубы серы.
— Мама умерла, когда мне было пятнадцать…
…простуда. И кашель, который отец требовал лечить молитвой, ведь вера — вот истинное прибежище страждущих. И если не становится легче, то веры мало. Когда начался жар, он все же опомнился и позвал врача. Но было поздно. Матушка сгорела от пневмонии, а за ней ушла и младшая из сестер. Странно, Дита совершенно не помнит ее имени.
— Мне пришлось заняться хозяйством… нет, нам помогали…
Две вдовы, мрачные, тощие богомолихи с красными лицами. Они приходили, чтобы упрекнуть Дитар в недостаточном старании, читали псалмы, готовили скудный ужин, полагая, что днем дети обойдутся молоком и хлебом. Рассчитывали ли на повторное замужество?
Скорее всего.
— И однажды мне все надоело. Я поняла, что или сбегу, или стану как они…
— И вы сбежали?
— Да. Не сама, но… свела случайное знакомство с парнем, который показался мне самым замечательным человеком, которого я только знала. На самом деле знала я не так и много. Он предложил мне выйти замуж, а я согласилась.
Веселый парень, который однажды подмигнул Дите и улыбнулся так, что на душе стало тепло. Она же не удержалась от ответной улыбки. К несчастью, отец заметил и заставил замаливать грех всю ночь. Но в кои-то веки вместо страха перед Богом, Дитар испытала глухое раздражение. Неужели Он, Всемогущий, и вправду столь мелочен, что обидится на улыбку?
Потом была случайная встреча.
И разговор… и еще один… тайные свидания… и упоминание о свадьбе… сборы… узелок с нижним бельем. А платья свои Дитар оставила сестрам, уверенная, что купит себе иные, нарядные.
Ночной побег.
И придорожная гостиница, где Тайвин попросил номер для молодоженов. Он и кольца купил, и Дитар то и дело вытягивала руку, любовалась…
— Мое счастье продлилось две недели.
Вспоминать до сих пор горько.
— Мы прибыли в город…
…пригород. Шум. Сутолока. Дитар показалось, что она вдруг перенеслась в тот, грешный Вавилон, о котором любил рассказывать отец. Дым и грязь. Желтоватый туман, который вытянулся вдоль реки. И тонкие башни заводских труб.
Неприметное заведение и его хозяйка, необъятной толщины женщина в грязном буром платье.
— Вот, Милли, — сказал Тайвин, подталкивая Дитар. — Хороша?
И Милли осклабилась…
— Оказалось, что… у него работа такая была, находить доверчивых дурочек… красивых дурочек, а я была красива, пусть сейчас в это и слабо верится. Тайвин женился и привозил жен к сводне… это…
— Я знаю, кто это, — неожиданно жестким тоном произнесла Кэри. — Не спрашивайте, откуда, но… эти женщины заслуживают смерти.
Она побледнела и отвернулась.
Маленькие тайны?
Или большие, из тех, к которым не следует стремиться.
— Вас продали? Мой брат иногда покупал себе женщин.
— Многие мужчины покупают.
— Но вряд ли затем, чтобы убить. Простите.
Убить?
О смерти Дитар и вправду думала, о загубленной душе, о том, что прав оказался отец, предупреждая об ужасах внешнего мира, о собственной судьбе, несомненно, ужасной…
— Меня лишь продали.
Аукцион в подвале. И постамент, на который Милли выталкивает девушек, одну за другой… не страх — ужас. Негнущиеся колени и холодный пот по спине. Жалкая попытка прикрыть наготу. Свист и хохот. Отчаяние… горечь предательства, ведь до сих пор на пальце Дитар осталось то колечко…
— Но мне повезло, меня купил… приличный человек.
По выражению лица Кэри очевидно, что приличным людям несвойственно появляться в подобных местах. А ведь он и вправду был неплох, немолодой, лысоватый, но при том уютно спокойный…
— И не на ночь. Он выплатил Молли полную цену. А меня привез в дом… нет, не в этот. Тот был поскромней…
…окна его выходили на канал с мутной застоявшейся водой. По весне на крыше орали коты, а осенью воду покрывал толстый ковер листьев.
— Вы… не пытались…
— Сбежать? Куда мне бежать? Вернуться к отцу и всю жизнь замаливать грехи? — Дитар поерзала, все-таки она устала, пусть и не делала ничего. А судя по часам, вскоре в комнату войдет мисс Оливер со своим серебряным подносом, прикрытым кружевной салфеткой. На подносе будет стоять высокий стакан с травяным отваром…
— Но я попыталась изменить жизнь после смерти Патрика…
…два года тишины, покоя и редких визитов человека, к которому Дитар не просто привыкла, но, пожалуй, полюбила. В благодарность за тишину и покой, за долгие разговоры у камина, за книги и учителей, за то почти отеческое внимание к ее судьбе, которого не оказывал никто. И в день, когда Патрика хоронили, Дитар плакала по-настоящему…
…а вдова, сухая измученная ревностью женщина, в тот же день появилась на пороге дома Дитар и велела убираться прочь. Она пришла не одна, но с полисменами, потрясая бумагой, из которой явствовало, что дом Дитар заняла незаконно…
— И нашла работу. В мастерской, где делали стеклянные глаза.
— Что?
— Глаза, — повторила Дитар. — Стеклянные. Могу сказать, что они пользовались спросом. У мистера Майнца дела шли очень даже неплохо. Мне поручили глаза расписывать. Тонкая работа, но к тому времени я уже умела обращаться с кистью и красками… о, это было престранное время и, пожалуй, мне нравилось все, кроме зарплаты. Она была крошечной, а половина уходила на оплату комнаты. Я снимала ее у одной старухи, глухой и вечно раздраженной. Она страдала бессонницей и всю ночь ходила по квартире, стучала тростью и хлопала дверями. Мне казалось, что она делает это нарочно, потому что я молода, а она нет…
Та старуха попросту была глуха, и оттого разговаривала криком, а больную спину кутала шарфом из собачьей шерсти, поверх которого повязывала затасканную шаль. Ее платье, давным-давно вышедшее из моды, утратило и цвет, и форму, но пропиталось едкой вонью старушечьего тела.
— Я… уже не могла жить так, — призналась Дитар, откидываясь на подушках. — Я привыкла к хорошей одежде, к нормальной еде, к тому, что глаза не слезятся после рабочего дня. А голова не раскалывается от чужого крика. Высыпаться вволю. Выходить на прогулки с альбомом для акварели… к клавесину и музыке, у меня, говорили, имелись способности. Поэтому когда мистер Майнц сделал мне… определенное предложение, я согласилась.
…и уже не дом — Майнц не отличался щедростью, а порой его скупость выводила Дитар из себя — но квартирка, расположенная под самой крышей многоэтажного дома. Впрочем, та связь не продлилась долго, Дитар нашла себе нового покровителя… и еще одного… целая череда мужчин, которые не задерживались ни в ее жизни, ни в ее памяти.
И пожалуй, что права мисс Оливер, называя Дитар падшей женщиной.
— Мне было за тридцать, когда я встретила вашего мужа, — Дитар все же закрыла глаза.
Предательская слабость.
И голос сорвался. А часы, те самые, с цаплями, пробили полдень, и мисс Оливер откликнулась на зов их. Она вошла и застыла на пороге, всем своим видом намекая гостье, что пора найти предлог и удалиться. Лучше, если насовсем.
— Пожалуй, — Кэри поднялась, — вам стоит отдохнуть…
Мисс Оливер поджала губы. В ее представлении юным девушкам, пусть бы и не человеческого рода, нечего было делать в месте, где когда-то предавались пороку.
— Пожалуй, — согласилась Дитар. — Но я вам не рассказала о…
— Расскажете? Завтра?
— Завтра, — Дитар кивнула.
И послезавтра.
Почему-то ей казалось, что эта девочка вернется, даже когда рассказывать станет нечего. Они похожи с Брокком.
…стать друзьями. И как ему только в голову пришло?

Глава 29

Кофе.
Шоколад и жареный миндаль. Круглые столики на тонких ножках. Плетеные кресла и лоскутные почти домашние накидки с бахромой. Крохотные разноцветные подушечки, разбросанные на полу, и сам этот пол, укрытый шелковым гладким ковром.
Деревянные колокольчики, которые на малейшее движение воздуха отзываются сухими дребезжащими голосами. И шесть залов, отличающихся друг от друга лишь цветом убранства.
Здесь посетителей встречали с поклоном и остроносыми домашними туфлями, по старому обычаю заставляя разуваться. И не находилось того, кто рискнул бы обычаем пренебречь.
И Кэри позволила снять высокие башмаки, которые тотчас передали чистильщику.
— Меня ждут, — сказала она улыбчивой девушке в странном наряде: узкий халат с непомерно длинными, достигавшими пола рукавами, по краю которых были нашиты золотые бубенцы. Девушка кланялась, бубенцы звенели.
Ее лицо покрывал толстый слой белой краски. И неестественно ярким пятном выделялся круг, нарисованный на губах. Высоко поднималась башня из темных волос, укрепленная тонкими спицами. А со спиц свисали золотые нити…
Кэри спохватилась — как бы странно ни выглядела девушка, не следует столь откровенно демонстрировать любопытство. И удивление.
А туфли оказались удобными, и теплыми к тому же…
Яшмовый зал. И потускневшее золото ковра, на котором аисты кланялись друг другу, расправив вышитые драгоценными нитями крылья.
Желтое пламя живого огня, отраженное в воде.
Девушка со странным инструментом, непомерно длинным и неудобным. Две струны и тонкие пальцы с яшмовыми накладками в виде когтей. Девушка наклонялась, подцепляла когтем струну. И та издавала резкий тонкий звук, который таял в полумраке зала. И девушка вновь наклонялась… мелодия? Да, но странная, как само это место.
— Кэри! — Грай приветственно подняла руку. — Мы уже боялись, что ты не придешь!
Кузины Грай, леди Сив и леди Сигни, были здесь же. И тетушка, конечно же, дремала над высокой рюмкой кларета.
— Прошу простить меня за опоздание, — Кэри присела.
Ей не хотелось идти, но дом давил на нее пустотой, а Дитар попросила больше не появляться в ее доме: у нее осталось не так много времени, чтобы делить его с кем-то, пусть бы и с Кэри.
Кэри и так появлялась в ее доме слишком часто, чтобы это осталось незамеченным… и Дитар благодарна за помощь, но все-таки смерть — довольно интимное событие.
Она еще улыбалась, говоря об этом. И Кэри не посмела отказать в просьбе. Два дня она смотрела на дождь, сходя с ума от неясной тоски, а на третий — приняла приглашение, и вот теперь оказалась в странном месте, где варили шоколад.
Кэри позволила себе осмотреться.
Столешница из камня.
И кресла глубокие, плетеные, удобные, но… они выглядели здесь не менее чуждо, чем сама Кэри.
Леди Сив и леди Сигни заговорили одновременно. У них как-то так получалось, не перебивать друг друга, но дополнять, вывязывая из слов путаные узоры.
Они рады видеть Кэри.
И несомненно, ей здесь понравится. И конечно, странно слышать, что Кэри прежде не бывала в шоколадной лавке… ее, должно быть, совсем строго воспитывали, хотя их матушка утверждает, что дело отнюдь не в воспитании, а в происхождении…
Грай зашипела и, кажется, пнула кузину.
И Сиг замолчала, а Сигни вдруг покраснела и опустила взгляд.
— Не слушай их, они сами не знают, что говорят, — доверительно произнесла Грай и покосилась на тетушку.
Кузины обиженно засопели.
— Не слушаю…
Кэри не хотелось ссориться. И да, наверное, эти девушки, в чем-то правы.
Происхождение.
О нем ведь не забудут, пусть и не скажут в лицо, что Кэри — выродок, но… останутся сплетни, шепоток за спиной, любопытные взгляды и… и слухи, в которых все переврут.
— Ох, ты не представляешь, — Грай поспешно сменила тему, — до чего мне наскучили маменькины нравоучения.
Она закатила глаза.
— Я веду себя слишком вольно! Представляешь?!
Кузины закивали и взялись за руки.
— И оказываю дурное влияние…
Голос Грай, чересчур громкий, заглушал рваную мелодию, но девушка с прежней методичностью тревожила струны странного инструмента.
— Как же мне все это надоело! Скорей бы выйти замуж…
— Зачем?
— Лучше один муж, чем мама и две тетки… — заметила Грай и подвинула к себе вазочку с засахаренным миндалем. Орешки она жевала громко и как-то сердито, отчего становилось понятно, что ее и вправду донельзя утомили постоянные нотации. Кузины, переглянувшись, лишь плечами пожали.
— А если муж тебя отошлет? — робко поинтересовалась Сиг.
Ее сестра, утащив из вазочки горсть орешков, разглядывала их с несчастным видом. Она помнила, что леди пристала умеренность в еде, тем более, когда фигура этой леди выказывает явную склонность к полноте, а в моде худоба, но… засахаренный миндаль был слишком большим искушением, чтобы устоять.
Сигни ела. Вздыхала.
Кляла себя за слабость, но снова ела… а еще шоколад подали в широких фарфоровых чашках с крышечками.
— Мужа надо выбирать такого, — решительно заявила Грай, отправляя в рот сразу горсть орешков, — чтобы жить не мешал.
Кузины вновь обменялись выразительными взглядами и, повернувшись к Кэри, уставились на нее, ожидая решения. В конце концов, она была единственной из них, кто обладал собственным мужем.
— Я думаю, — осторожно заметила Кэри, — что супруга тебе выберут родители.
— Это да, — Грай вздохнула и замолчала. Впрочем, молчание ее не затянулось надолго. — Но все равно, замужним можно больше, чем незамужним. Если муж мне не понравится, я любовника заведу. Уж любовника-то я имею право выбрать?
Нервно вздрогнула во сне тетушка, открыла глаза, окинула зал мутным взглядом и, убедившись, что чести и достоинству подопечных ничего не угрожает — опасное слово, должно быть, пригрезилось, — вновь задремала.
Леди Грай, сняв крышку, вдохнула тонкий аромат горячего шоколада. На подносе стояли крохотные пиалы с грецким орехом и фундуком, дробленым печеньем, цукатами, медом и сливками. Подумав, она подцепила щипчиками длинный ломтик сушеной дыни и окунула в шоколад.
— Нет, — уже шепотом произнесла она. — Почему мужчинам можно заводить любовниц, а женщинам любовников — нельзя? Это несправедливо.
Кузины выбрали орешки. Сиг — грецкие, а Сигни — фундук. И одновременно потянулись к пузатому кувшинчику со сливками.
— Вот Лэрдис…
…это имя заставило Кэри вздрогнуть.
Лэрдис.
Женщина, которая украла сердце ее мужа.
…маленький домик с крохотным садом, где под шубой еловых лап скрыты розовые кусты. Узкий карниз и голуби. Старая мраморная чаша-клумба, в которой поселился можжевельник. Дверь. Массивный молоток, на звук которого появляется миссис Сэвидж в неизменном платье из темной бумазеи и кипенно-белом фартуке. Ключи на ее поясе.
Запах лекарств, привязавшийся к седым волосам.
Гостиная, камин и чай. Кресло, повернутое к окну. Дитар, которая уже ждет, и Кэри становится невыносимо стыдно за это ожидание, хотя она знает, что пришла вовремя. И все-таки ее, Кэри, время течет совершенно иначе. Разговор. Связующие нити слов. Чужое прошлое, которое раскрывается перед Кэри, порой слишком уж откровенно, но Дитар нужна эта откровенность. А Кэри несложно быть слушателем.
Лэрдис…
Снег за окном. Уже зима, но пока ранняя, робкая. Белые шали тумана, и мир, сузившийся до одной комнаты. Мягкая зелень обоев, кружево салфеток, которых как-то слишком много, словно кто-то решил связать все вещи воедино.
Или впустил в дом зиму.
— Я сразу поняла, что он влюбился, — Дитар полулежит.
Она уже мертва и знает об этом, но упрямо держится на пороге, и порой Кэри разбирает злость на мужа, который ушел именно сейчас. Неужели так сложно найти минуту для этой женщины?
У Брокка ведь много минут.
А у Дитар не осталось.
И смешно думать, что Кэри ревновала к ней… а ведь ревновала, притворялась равнодушной, слушая Грай, которая почти с восторгом рассказывала о любовнице мужа…
…и о Лэрдис тоже.
— Представляете, — Грай наклонилась, опираясь локтями на стол, благо тетушка вновь крепко спала и не могла увидеть столь неподобающего юной даме поведения, — она так и заявила Королю! Мол, женщины имеют равные с мужчинами права…
…заводить любовников.
И не ясен этот восторг в глазах Грай. А она, замолчав, перемешивая шоколад ложечкой, смотрит на Кэри, словно ждет от нее одобрения.
— Я не думаю, — Кэри приподняла крышку, вдохнув горький аромат, — что стоит уделять такое… пристальное внимание мнению женщины…
…которая причинила боль Брокку.
— …которая позволяет себе столь откровенно легкомысленное поведение, — Кэри очень надеялась, что голос не выдает ее.
И выражение лица.
И запах.
Грай сморщилась.
— И ты туда же, — она выглядела обиженной, кузины же молчали, но как показалось, неодобрительно. — Я думала, что ты… другая.
— Какая?
— Вот скажи, — Грай упрямо тряхнула головой, — почему я должна подчиняться мужчине только потому, что он мужчина? Ладно, отец… ну или брат, хотя мой братец на три года меня моложе, но с его мнением уже считаются. А я… я должна улыбаться и делать вид, что счастлива… как будто у меня вовсе мозгов нет.
Грай с раздражением сыпанула в остывающий шоколад горсть грецких орехов. А кузины, вновь обменявшись понимающими взглядами, вздохнули. Их, кажется, вопросы равенства беспокоили мало.
— Почему я сама не могу принимать решения, которые касаются всей моей жизни? — Грай злилась, и шепот ее становился все громче.
— Так принято.
Кэри не знала ответа, более того, подобные вопросы ее вовсе не занимали.
— Кем принято? — Грай наклонилась. — Тем, кому удобно, чтобы вот я… или ты… или вот они были товаром?
Что ей ответить?
— А Лэрдис… она считает, что женщина заслуживает право быть свободной!
Грай нервно сжала ложечку, словно собиралась ею отстаивать это самое право на свободу.
— Она… если хочешь знать, она… сама управляет фабрикой! И поместьями! И никому, даже Королю, не позволит себя ограничивать… старая королева запретила Лэрдис появляться при дворе, а она ответила, что слишком занята теперь, чтобы тратить свое время так бездарно.
Глупость.
И оскорбление, которое та женщина в черном платье, проглотит, но не забудет. Лэрдис и вправду настолько смела?
— Ты молчишь, — с упреком произнесла Грай.
— Я не знаю, что сказать…
…рука сама прикоснулась к механическому сердцу, запертому на слово-ключ.

— Значит, он подарил его тебе? — когда Дитар улыбается, она выглядит почти красивой.
— Да, а…
— Он делал его для Лэрдис.
Обида.
Острая и полынно-горькая, и Кэри пытается скрыть ее, смежив веки, отвернувшись, прикусив губу, что предательски подрагивает, выдавая.
— Не злись на него, милая…
Не будет.
Постарается.
— Ему хотелось сделать что-то особенное… а у Лэрдис было все.
И тогда Брокк придумал крохотные часы с секретом.
— Почему тогда… — сердце, зажатое в кулаке, стучит, просит о пощаде.
— Не успел. Я даже не знала, что он его все-таки доделал. В последний раз, когда мы разговаривали, у него что-то там не ладилось. Очень маленькая вещь, хрупкая, с его рукой неудобно.
Дитар с немалым трудом подняла свои узкие ладони, которые прятала в чехлы шелковых перчаток, стыдясь иссохшей желтоватой кожи. В перчатках ей было неудобно, Кэри видела это и просила снять, но… разве Дитар переупрямишь?
— И все-таки доделал, — она щурилась и вновь улыбалась, чему-то радуясь. А Кэри не могла понять, как может испытывать радость тот, кому жить осталось считанные дни. — Эта игрушка многое значила для него… отдал тебе…
Отдал.
Только значит ли это хоть что-нибудь.
— Он ее любит?
Кэри решилась задать вопрос, который мучил ее. А Дитар не спешила с ответом.
— Я… соврала бы, сказав, что нет. Но и соврала бы, сказав, что любит…
…любит или нет.
Старая игра на лепестках ромашки.
Сверр, который лежит, раскинув руки. И Кэри голову устроила на его животе. В животе раздается урчание, а значит, пора домой, там, небось, к обеду ждут, но вставать не хочется. Ромашек еще осталось дюжины полторы…
— Любит, не любит… — белые лепестки подхватывал ветер, рассыпая по зеленым травяным космам. — Плюнет…
Сверр фыркает, когда на кончик его носа опускается лепесток.
— …поцелует… — Кэри обрывает два сразу, так не честно, но если играть по правилам, то получится, что ее не любят.
Или плюнут.
Уже которую ромашку подряд. Обидно!
— На кого гадаешь? — Сверр приоткрыл глаз и, дотянувшись, поймал косу за кончик.
— Ни на кого. Так просто.
Он не поверил, а Кэри стало стыдно: не хорошо врать родному брату. И Сверр, словно подслушав ее мысли, за косу дернул, сказал:
— Признавайся…
Ромашка закончилась, но Кэри поймала следующий цветок. Нет, ей было жаль их, желтые солнца в белых коронах лепестков, однако… она ведь должна знать, любят ли ее.
— Хротгар…
— Это который рыжий? — Сверр наматывал кончик косы на палец.
— Прекрати! И он не рыжий!
— Рыжий!
Золотой, особенно, если на солнце смотреть, и веснушки ему идут. Он старше Кэри на целых два года и, конечно, в упор ее не замечает. У них со Сверром свои дела, наверняка, важные, и Кэри не хочет мешать, она издали наблюдает…
— Рыжий… — задумчиво повторяет Сверр, косу отпуская. — Идем.
Он перекатывается на бок и подает Кэри руку. Пальцы его стискивают запястье.
— Ты что? Отпусти!
— Неа, — Сверр сдувает с носа лепесток. — Не отпущу… ты моя и только…
Тем же вечером он пробирается в комнату Кэри, зажимая распухший нос. Лоб его украшала глубокая ссадина, а левый глаз и вовсе заплыл.
— Из-за него все, — буркнул Сверр, привычно забираясь в постель. Он потянул одеяло и холодная ступня коснулась ноги Кэри.
— Из-за кого?
Ей было жаль брата, которому наверняка больно. И Кэри, убрав со лба длинную белую прядь, подула на ссадину.
— Рыжего твоего… я спросил, что он о тебе думает.
— А он?
— Он сказал, что думает, что ты уродка.
Губа Кэри задрожала.
— Неправда.
— И я сказал, что неправда, — согласился Сверр, вытягиваясь. Он обнял Кэри и прижал к себе. — И мы подрались. Я его побил.
Он произнес это с огромным удовлетворением, и Кэри вздохнула:
— Врешь ты все…
— Что побил?
— Нет, что он… такое сказал.
— Вру, — Сверр фыркнул. — Я его просто побил.
— Зачем?
— Затем, что ты моя и ничья больше, ясно?
Он ущипнул Кэри, и та, разозлившись, толкнула Сверра локтем.
— Уходи.
— Нет, — он вцепился в одеяло. — Или… ты любишь его больше, чем меня?
Светлые глаза потемнели от обиды.
Больше?
Кэри задумалась… Хротгар ей нравился, конечно. Он был милым и забавным, и однажды нарвал для нее целый букет одуванчиков, но…
— Тебя, — решительно сказала она, обнимая брата. — Я люблю тебя много больше, чем его… чем всех.
И Сверр улыбнулся.
— Я никому тебя не отдам, — он прошептал это на ухо и обнял Кэри так, что ей стало тяжело дышать. — Слышишь? Никому…
…это было еще любовью?
Или уже безумием?
И как понять, где заканчивается одно и начинается другое?
Кэри вздохнула и словно невзначай провела пальцами по медальону, что спрятался под тонкой шерстью. Он делался не для Кэри?
Пускай.
Но теперь принадлежит ей. И уступать его она не собирается.
Ни его, ни мужа.
Настроение сразу стало лучше.
— Вот и чему ты улыбаешься? — Грай все еще дулась, но живая натура ее не позволяла слишком долго печалиться. И теперь Грай ерзала, разрываясь между обидой — все-таки окружающие не спешили проникнуться прогрессивными взглядами Грай — и желанием поделиться очередной сплетней.
— Представляете, — она наклонилась и понизила голос, заставив кузин податься вперед. — В городе взрывы были!
— Я читала, — шоколад оставил горькое послевкусие.
— Писали, что взорвалось само! А на самом деле… — Грай покосилась на тетушку. — На самом деле…
— Не стоит верить слухам, милая леди, — раздался вкрадчивый, но такой знакомый голос. И Кэри вздрогнула, а серебряная ложечка с длинным тонким черенком вывернулась из ставших вдруг неловкими пальцев.
— Слухи на то и слухи, — полковник наклонился, подняв ложечку, которую протянул подоспевшей девушке, — чтобы будоражить умы. Правды в них нет. Леди Кэри, не будете ли вы столь любезны представить меня вашим подругам?
Узнал?
Несомненно, но…
Короткий поклон и…
— Конечно, если вы помните меня… нам доводилось встречаться…
Полковник нехарактерно вежлив. А трость при нем старая, потемневшая и с широким набалдашником, на котором лежит массивная лапа. Ему к лицу пюсовая однобортная визитка, и темный с золотой нитью жилет отнюдь не выглядит вульгарно.
— Как я могла вас забыть? — Кэри сумела улыбнуться, надеясь, что улыбка ее получилась дружелюбной. — Леди Грай, это…
— Полковник Торнстен из рода Высокой Меди, к вашим услугам.
Он поклонился.
— Вы не похожи… — Грай запнулась, поняв, что едва не оскорбила нового знакомого, но полковник виновато развел руками:
— Увы, и вправду не похож. К сожалению и высокий дом не всегда гарантирует чистоту крови… или к счастью.
Взгляд его задержался на Кэри.
Насмехается?
Или намекает, что ее собственная кровь не столь уж чиста?
— Леди Кэри, я наслышан о вашем замужестве. Надеюсь, вы счастливы?
— Вне всяких сомнений.
Он кивнул и, перехватив трость, поклонился.
— Что ж, я рад это слышать. Вы заслужили счастье. А теперь, дамы, позвольте откланяться. Я и без того злоупотребил вашим вниманием, хотя, конечно, был бы рад встретиться вновь…
— И мы были бы рады, — пророкотала тетушка, которая очнулась ото сна. — Принимать вас, если, конечно, ваши дела позволят…
— Позволят, — его взгляд остановился на Грай, и улыбка той поблекла. — Леди Кэри… разрешите вас на несколько слов.
Он подал руку, и Кэри не осмелилась проигнорировать просьбу. Она встала, не ощущая собственных ног, и кажется, стоило сделать шаг и… полковник не позволил упасть.
— Вам дурно, леди? — весьма светским тоном поинтересовался он.
— Простите. Голова закружилась.
— Это с непривычки. Здешние ароматы лишь на первый взгляд кажутся безопасными… — полковник вел ее к низенькому диванчику, у которого застыла девица в белом платье-халате. Широкий золоченый пояс, обвивавший ее под грудью, на спине распускался причудливым цветком. — Вам следует беречь себя, Кэри… и не следует бояться.
Он усадил Кэри и взмахом руки отослал девушку.
— Не в моих интересах раскрывать нашу маленькую тайну… — полковник стоял чуть ближе, чем то предписывалось правилами приличия. Кэри же спиной ощущала неодобрительный взгляд тетушки, и любопытный — Грай. Кузины, как и прежде, предпочитали смотреть в пустые чашки.
— Я… буду молчать.
— Не сомневаюсь. И я также обещаю вам молчание, но… Кэри, если вдруг случится, что в вашей жизни возникнет кто-то из старых знакомых…
Кто еще?
Ригер? Мясник? Дирижер?
Почему все эти люди не ушли в прошлое?
— …и этот кто-то будет вам угрожать, то найдите минутку сообщить мне.
— И что вы сделаете?
— Поверьте, — он наклонился и мягко коснулся щеки, — я сумею помочь.
— Почему?
— Не верите в добрую волю и мою к вам симпатию?
— А вы мне симпатизируете? Мне казалось, что вас я…
— Раздражаете?
— Именно, — дышать становилось легче, и головокружение почти прошло. Страх… страх вот остался.
— Раздражали меня не вы, но беспечность вашего брата… вы мне не верите.
Солгать? Ответить правду и оскорбить?
— Не верите, — полковник склонил голову. — Что ж, признаюсь, у вас имеются все основания. И ситуация, в которой состоялось наше с вами знакомство, говорит отнюдь не в мою пользу…
Что он делал в том доме, на улице Красных фонарей? Ведь случайные люди не попадали на большую игру и…
— …и я постараюсь исправить то впечатление, которое у вас обо мне сложилось.
— Из симпатии?
Надо молчать.
Улыбаться. И прятаться в лабиринте вежливых фраз.
— Из симпатии, — согласился полковник. — И из надежды, что вы, быть может, проникнитесь ко мне ответной симпатией и походатайствуете перед той милой и крайне эмоциональной особой, которая явно к вам благоволит…
— Грай?
— Грай… жемчуг… красивое имя. Мне кажется, ей оно идет…
Полковник и Грай? Очередная игра, правил которой Кэри не понимает, или…
— Вы кому-нибудь рассказывали о… — он перехватил трость, положив набалдашник на ладонь.
И вновь выбор.
— Рассказывали.
— Я так плохо умею скрывать эмоции?
— Нет, леди, просто я слишком хорошо умею их читать. У всех, знаете ли, свои таланты… кому же вы доверились? Хотя… угадаю. Мужу?
— Он не при чем…
— Конечно, он не при чем, — согласились с Кэри. — Как и вы… но, полагаю, у вас были причины открыться ему? Нет, нет, не смею вас упрекать, но все же…
— Ригер.
Больше пояснять не понадобилось, полковник кивнул и, протянув руку, пообещал:
— Не стоит волноваться, леди. Он вас больше не потревожит.
— Не надо, я… я сама справлюсь. Спасибо и…
— И вы справитесь сами, — полковник произнес это с откровенной насмешкой. — Что ж, не буду вам мешать, но если вдруг…
— Я помню.
— И не стесняйтесь обращаться за помощью.
— Не буду.
— Вы чрезвычайно милы… и похожи на вашего брата.
Кэри отвернулась.
Похожа?
Наверное, но значит ли это, что она тоже безумна?
— И все-таки, откройте тайну. Та милая леди ведь не замужем?
— Нет.
— Чудесно… просто чудесно… — улыбка необычайно шла полковнику.
— Чего он хотел? — Грай, окончательно позабыв о приличиях, вцепилась в рукав Кэри.
— Узнать, не замужем ли ты…
— Полковник Торнстен, — веско заметила тетушка, раскрывая огромный веер, видимо затем, чтобы спрятать довольную улыбку, — чудесная партия. Лучше и желать нельзя.
Судорожный вздох Грай был ей ответом. И кузины, кажется, на сей раз искренне сочувствовали сестрице. А вечером Кэри обнаружила в ридикюле записку на полупрозрачной почти бумаге.
«Надеюсь, вы не забыли замолвить за меня словечко? Ваш Т.»
Записку она сожгла в камине… но кошмар вернулся. И сквозь сон Кэри слышала:
— Раз-два-три-четыре-пять… — голос Сверра перемежался с деревянным постукиванием трости о каменный пол, а из широких рукавов полковника сыпались карты. Все тузы.
Кошмары отпустили лишь под утро, и открыв глаза, Кэри поняла причину: вернулся Брокк.
— Здравствуй, — сказал он шепотом. — Скучала?
— Очень, — честно ответила Кэри.
Но кажется, ей не поверили.
Пускай. Главное, он снова дома…

Глава 30

Брокк опоздал на сутки.
Он знал, что время на исходе. Спешил, но все же не мог оставить разодранный взрывами полигон, израненных драконов, растерянных людей.
Уйти получилось лишь однажды, когда немного улеглось эхо взрыва.
Одна ночь.
И два дома.
Кэри, которая стала чуть более чужой и взрослой.
Подарок. И слова, так и не сказанные. Страх, что она поймет Брокка превратно. Поспешный постыдный побег. А удержать она не попыталась.
Послевкусие недосказанности.
Капелька надежды.
И безнадежная предопределенность будущего. Он ведь знает, как все завершится и… все равно неспокойно на душе. Обида разбирает, хотя и повода-то обижаться нет.
Сам виноват.
Безумный коктейль, и что с ним делать, Брокк не представляет.
Дита. И горечь скорой разлуки, которая не закончится встречей, но навсегда. Притворство улыбок, натужная веселость, за которой спрятан страх. Ее и его собственный. Слова, пустые, лишенные обязательств.
— Тебе не здесь следовало бы находиться, — она запахивает полы шелкового халата, некогда нарядного, но ныне шелк поблек, будто бы и вещь эта ощущала близость смерти.
Медь дубовых листьев. И золото берез, смешанное с яркими красками кленового убранства. Листья прячутся меж страницами книги, чересчур большой, чтобы Дита могла удержать ее в руках. Она книгу роняет, и листья сыплются, накрывают ковер пологом давно ушедшей осени.
— Вот… для Лили собрала… она писала, что учится составлять осенние букеты.
— Тогда нужен можжевельник, — Брокк, опустившись на колени, собирает листья. Он поднимает по одному, за длинные черешки, стараясь не сломать. И касается острого края губами.
Листья холодны.
— Знаю. И еще тис. Остролист, быть может… но в саду нет.
— Я найду.
— Спасибо.
О чем говорить с тем, кого вот-вот не станет? И сиделка, которая остается ночевать в доме Диты, то и дело заглядывает в комнату. В глазах этой женщины, широкоплечей, по-мужски коренастой — даже темное платье из бумазеи не придает ее фигуре толики женственности — Брокк видит неодобрение, но не понимает, чем оно вызвано.
— Почему ты здесь? — Дита принимает листья. Положив книгу на колени, она перелистывает страницы, пряча меж них эту, одолженную, осень.
— Потому, что я так хочу…
И потому что, если он вернется домой, то вынужден будет что-то сказать той девушке, которая вдруг повзрослела. А Брокк не знает правильных слов.
И обидит ее.
Или даст ложную надежду.
— Ты упрямый, — пальцы Дитар пахнут листвой, сухой, пожухлой. И к подушечкам прилипли крошки.
— Какой уж есть.
Молчание.
Часы, некогда исправленные им. Сейчас Брокк их тихо ненавидит, ему чудится, что именно их медные стрелки отбирают мгновения жизни Дитар. И эта ночь, которой осталось не так и много — пора возвращаться — будет последней.
Откуда Брокку это известно?
— Не волнуйся, — Дитар передает ему книгу, — я дождусь тебя. Вот увидишь.
Солгала?
Или сил не хватило… он ведь опоздал всего на день.
Или меньше?
На дверях дома его встретил венок из остролиста и можжевельника, перевитый черной траурной лентой. И запах смерти витал в прихожей.
Сестра милосердия, которой Брокк оставил деньги и распоряжения, встретила его в прихожей.
— Господь забрал ее душу, — сказала она, глядя на собственные руки.
Белые перчатки сменились черными.
— Когда?
Брокк знал, что смерть неизбежно, что ее предсказывали все врачи и, как один, утверждали, что смерть эта для Дитар станет избавлением, но… знания недостаточно.
— Утром, — поджав губы, сказала мисс Оливер. Она всегда разговаривала странно, словно бы свысока, и сейчас Брокку было неуютно под хмурым взглядом ее голубых с проседью глаз. Он начинал испытывать иррациональное чувство вины.
— Она отошла во сне, — мисс Оливер посторонилась, позволив ему войти. — Не мучилась. Господь милосерден.
На стене гостиной, где обычно висела натюрморт со срезанными лилиями, ныне появился массивный крест. Он бы отражался в зеркале, но зеркало прикрыли тканью, а на столе вместо привычных Брокку блюд, стояло одно, плоское и широкое, с дюжиной свечей, окружавших фарфоровую статуэтку.
— Пречистая дева, — мисс Оливер заслонила статуэтку и свечи, и стол, точно опасаясь, что Брокк каким-либо образом оскорбит это чужое божество. — Заступница страждущих.
Пусть тогда заступится за душу Дитар.
Сиделка, миссис Сэвидж, обнаружилась на кухне.
— Горе-то, горе какое! — она торопливо прикрыла пироги чистой салфеткой. — Ну да там ей будет всяко легче!
Она подняла взгляд к потолку и широко перекрестилась. А потом вернулась к пирогам, разом позабыв о Брокке.
В этом доме все вдруг стало чужим.
Пустым.
Лишенным жизни.
И священник, приглашенный мисс Оливер, косившийся на Брокка с неодобрением. От черных одежд воняло ладаном и камфорой, а еще отчего-то имбирными пряниками. И запах этот вызывал тошноту.
Мисс Оливер поддерживала священника под руку и что-то тихо говорила.
Миссис Сэвидж спешила накрыть стол…
…из цветочной лавки доставили букеты багряных роз, обвитых черными лентами.
…бальзамировщик явился с тремя помощниками и массивным коробом на колесах. Короб застрял на пороге дома, и помощники суетились, то толкали, то дергали, не в силах сдвинуть его с места. Налегли втроем, и короб дернулся. Раздался характерный звон, и в воздухе разлился до отвращения знакомый запах аммиака…
…мялся у порога дагерротипист в сюртуке с непомерно длинными фалдами. Он хмурился, двигал бровями и прижимал к груди кофр с камерой, не смея доверить его кому бы то ни было.
— Я настоящий профессионал, — заявил он и, пристроив камеру на свободном столике — лампа Диты с рыбками исчезла — вытер пальцы о засаленные лацканы. — И вы останетесь довольны.
Брокк останется.
Он должен.
Ради Диты и… ради себя.
Чуждый ритуал, человеческий, расписанный по часам, переполненный обычаями, которые не понятны и порой отвратительны.
Сдерживаться.
Ждать. Делать вид, что он, Брокк, сторонний человек.
…и бальзамировщик спорит с дагерротипистом за право первым прикоснуться к телу. Священник, затаившийся в углу, наблюдает за обоими, перелистывая страницы черной книги, из нее листья на пол не сыплются. Зато человек щедр на слова.
Брокк не понимает и половины.
Он садится в уголке комнаты, которая преображается на глазах. Вслед за старой лампой, той самой, с разноцветными рыбками, исчезают иные вещи. Часы. И золоченый канделябр. Круглое зеркальце с длинной ручкой, точно забытое Дитой на полке… книги, которые мисс Оливия сочла несерьезными. Фарфоровых котят, купленных Лили на ярмарке…
Темные полотнища закрывают окна, сам дом погружается в траур. И багровые розы в сумраке глядятся черными.
…а людей мало.
Плакальщицы. И женщины, нанятые, чтобы обмыть тело. Они переговариваются вполголоса, но Брокку кажется, что голоса гудят над ухом, а слов не разобрать. Он и не пытается.
Сидит. Ждет.
Запах аммиака не выветривается, он заперт в доме, вместе со свечами и статуэткой Пречистой девы, которая кажется опаленной огнем. Брокк мысленно обращается к ней, хотя и не уверен, что будет услышан. Чужие боги далеки.
И все-таки…
Дита заслужила легкого посмертия. А еще предстоит написать письмо Лили. Сказать, что мама умерла и… и как сказать такое? Брокк вцепился в волосы и закрыл глаза. Он не заметил, что начал раскачиваться, это с ним случалось в минуты волнений. Очнулся от прикосновения.
— Вас спрашивают, — миссис Оливер возвышалась над ним. В руках она держала крест, как-то так, что Брокку подумалось — ударит.
Спрашивают?
Кто?
Инголф.
Он стоял на пороге дома, разглядывая дверь с неприкрытой брезгливостью.
— Что? — лишь сделав вдох, Брокк понял, насколько тяжело ему дышалось в доме.
— Кажется, я не вовремя, — без тени сожаления заметил Инголф. — Но хотелось бы побеседовать с вами о… неких недавних событиях.
Белое пальто из тонкого кашемира ему к лицу, как и костюм касторового оттенка. А перчатки черные, с широким по последней моде швом наружу.
Он всегда умел подчеркнуть собственное превосходство, хотя бы в одежде.
— Мы будем стоять здесь? — насмешливо приподнятая бровь. И взгляд ледяной, исполненный презрения. Инголф из рода Высокой меди не стал бы связываться с человеком.
Разве что ненадолго.
Исключительно из любопытства.
— А что вы предлагаете? — злость отрезвила.
И горе отступило ненадолго.
— Прогулку, — Инголф раскрыл черный зонт, достаточно объемный, чтобы укрыть двоих, не от дождя, но от влажного снега, что, пропитавшись дымом заводских труб, обретал характерный желтоватый оттенок. Снег ложился на невысокие ограды, на розовые кусты, скрытые под еловыми лапами — Дитар так о них беспокоилась… и что будет с розами теперь?
С самим этим домом?
Нет, с домом просто. Есть Лили… захочет ли она жить здесь?
Если нет, то Брокк проследит, чтобы поверенный нашел другой дом. И с банковскими счетами надо будет разобраться, с украшениями. У Диты было их много, и следует собрать все более-менее ценное, отправить в хранилище.
— Никогда не понимал этой вашей противоестественной привязанности, — Инголф начал беседу первым. — У вас очаровательная жена… а вы продолжаете появляться здесь.
— Печетесь о моем моральном облике?
Жена.
Сегодня Брокк вернется домой. Встретит ее… скажет… что ему сказать?
Ничего.
Сбежать и спрятаться в тишине мастерской, придумав крайне неотложное дело, лишь бы не видеть ее, не думать о…
Не думать не выйдет.
— Мне глубоко плевать на ваш моральный облик, — доверительно произнес Инголф, остановившись перед лужей. — Но вы должны признать, что мы слишком разные.
— Мы с вами?
— Мы с ними, — он проводил взглядом молочника, который сноровисто раскатывал над тележкой шерстяное покрывало. — Кровь не должна смешиваться. Это противоестественно и…
Инголф замолчал.
— Договаривайте уже.
— И ведет к вырождению. Они плодятся. С каждым годом их становится все больше, а нас… лет двести тому на каждого пса приходилось десять человек. А ныне — сто… а что будет еще лет через двадцать?
— Понятия не имею.
Черные перчатки.
И черный зонт. Он любит играть с цветами. И со словами тоже.
— Они нас или уничтожат, или поглотят.
— Что вам нужно?
Брокк не в настроении выслушивать очередную безумную теорию, которая вот-вот расколет мир.
— Мне нужно узнать, куда вы отослали Ригера.
— Что?
— Ригера, — терпеливо повторил Инголф, перехватывая зонт. — Видите ли, Мастер…
…он не давал себе труда скрыть насмешку и презрение.
— …он подрядился выполнить для меня кое-какую работу. И исчез.
— А с чего вы решили, что я в курсе его местонахождения?
Инголф пожал плечами.
— Я решил, что в свете недавних событий вы… предпочтете держать его в поле зрения.
— Только его?
— Всех нас, Мастер, — Инголф переложил зонт в левую руку. — Я не столь наивен, чтобы полагать, что не включен в круг подозреваемых. И что за подозреваемыми не будет вестись негласное наблюдение…
А ведь он прав.
Должны наблюдать. Не следить, но присматривать, издали, не спеша приближаться, чтобы не спугнуть. Разумная мера. И значит, за ним тоже присматривают?
Вероятно.
Брокк ведь Мастер и тоже способен был бы… и как доказать невиновность? Никак.
— Кстати, кого вы сами подозреваете? — невзначай поинтересовался Инголф. Он остановился на углу улицы, под длинной мачтой газового фонаря. Снег собирался на кромке медной шляпы, прикрывавшей колпак. Отлитый из белого стекла, он ныне гляделся грязным, неприятным. Брокк вышел из-под покрывала зонта и руки вытянул, сняв перчатки. Снег таял на коже, но прилипал к железу.
— А вы? — спросил он, не глядя на собеседника.
— Я? — Инголф хмыкнул. Вряд ли он не ожидал подобного вопроса, а значит, и ответ должен был приготовить заранее. И притворяться не стал. — Рига.
— Почему?
— Он мне не нравится.
— И это повод?
— А разве нет? — Инголф сложил зонт и провел по фонарному столбу пальцами, снимая редкие прилипшие к металлу снежинки. — Мы все предвзяты друг к другу, а порой симпатии и антипатии — лишь слабый голос инстинкта. Я же склонен верить инстинктам, которые являются незаслуженно забытой частью нашей животной натуры.
Снег ложился на светлые его волосы, как всегда смазанные бриллиантином, и оттого кажущиеся ненастоящими. Но смешно и думать, что Инголф стал бы носить парик.
— Эта натура отличает нас от людей? — Брокк не насмехался, он давно устал от этих разговоров о превосходстве.
— Естественно. Но если уж вам необходима логика, то позвольте. Это ведь Риг, если мне не изменяет память, подал идею о создании зарядов малой мощности…
…огненные шары, которыми снаряжали драконов были куда как крупнее снятой Кейреном бомбы.
— …и весьма огорчился, когда вы запретили работу в данном направлении. К слову, почему?
— Не знаю.
Симпатии и антипатии? Голос инстинкта, той животной натуры, которая уже тогда предвидела то, что происходит сейчас?
— С Рига станется провести эксперимент самостоятельно. Ко всему, я не ошибусь, сказав, что его тяготит сложившееся положение. Он — тот серый гений, которому суждено быть непризнанным. И рано или поздно, но это утомляет.
Инголф снял с лацкана желтоватую снежинку и растер в пальцах.
— Война закончена, опять же… а значит, финансирование сократят. Или уже сократили? В мирное время не нужны боевые драконы. Нет, вам не укажут на дверь, вы слишком ценны для короны…
И снова пауза, выразительно приподнятая бровь, словно Инголфа удивляет сам этот факт.
— …но вот что касается остальных… на полигоне понадобятся специалисты иного профиля. И все это прекрасно понимают. Потому Олаф занялся пожарами…
— А вы?
— Меня заинтересовала одно… случайное изобретение. Двигатель, который работает не на пару, но на керосине. И это направление видится перспективным.
Брокк о подобном не слышал и, кажется, не услышит, поскольку Инголф будет рьяно охранять свою находку.
— И чья же была идея? — Брокк все же не удержался от укола, и догадка его оказалась верна.
— Человеческая. И нет, Мастер, я отнюдь не отказываю им в уме. Опасно недооценить противника. В том-то и беда, что эта раса весьма разумна. И обладает замечательным талантом приспосабливаться к самым разным обстоятельствам. Пока мы кое-как контролируем их, но скоро этот контроль станет иллюзией. Впрочем, мы ведь не о них говорим. О Риге. Ему деваться некуда.
— Мне он пригодится.
— О да, вновь вторым, всю жизнь вторым, в чьей-то тени, то родного брата, то вашей… вы не думали, насколько с точки зрения Рига несправедлив мир?
— Он с любой точки зрения несправедлив.
Инголф рассмеялся. Но смех его был натужным, притворным, как сам этот тщательно создаваемый образ. Почему-то именно здесь, в пограничном районе, где обитали и псы, и люди, маска его дала трещину. Брокк силился разглядеть того, кто скрыт под ней, он ощущал его неуверенность, порой доходящую до страха, и злость, и обиду на мир.
— В этом есть своя правда, — Инголф вытер снежинку с лица и поднес пальцы к носу. — Но у меня появился шанс, и упускать я его не намерен. Вы создали драконов, а я… если получится, мой самодвижущийся экипаж тоже войдет в историю.
Он вскинул голову и оскалился, позволив живому железу проступить на скулах. В сумерках пятна казались прозрачными, пусть не слезы, но почти…
— И да, Мастер, у меня нет к людям ненависти, но я понимаю, насколько они опасны. Для меня. Для вас. Для нас всех. Придет время, когда детям Камня и Железа не останется места в их мире. И тогда родовые жилы погаснут, а мы отправимся вслед за альвами, чтобы там, за чертой, начать все сначала.
Он отряхнулся и торопливо пригладил растрепавшиеся волосы.
— И да, я бы не отказался уменьшить их количество раза этак в два, а лучше, если в десять. Но признайтесь, что бомбы — не самый эффективный метод. Они скорее усугубят конфликт, что вовсе не выгодно для нас…
— То есть, вы бы предпочли использовать иное оружие?
— Именно, — Инголф отвесил короткий поклон. — Вы ведь учили историю, Мастер? Некогда с аналогичной проблемой помогла справиться черная чума. Безопасно для нас, летально для них. Согласно хроникам, выживал лишь один из сотни… пожалуй, именно это и останавливает Короля.
— Что?
Брокк ослышался?
— Мастер, порой ваша наивность поражает, — Инголф держал зонт, как обычно держат копье. — Или вы полагаете, что только меня волнует эта проблема? И что Король не ищет выход? А если не он, то кто-то рядом, доверенный и по-своему беспринципный… удобно беспринципный. Нет, я не знаю наверняка, но… это очевидно.
Для кого?
Для Инголфа с его спокойной уверенностью, что проблема — он не видит людей, но именно проблему — рано или поздно будет решена. И не столь уж важно, какими методами.
Для Олафа, очарованного истинным пламенем?
Для Короля?
Он ведь и вправду способен раскопать старые могильники, не собственными руками, но прав Инголф, всегда найдется кто-то, готовый служить. Или услужить.
Надо лишь принять решение.
— Вы мне не верите. Точнее, разум подсказывает, что я прав, но признай вы эту правоту, и ваши идеалы дадут трещину. Вы верите Королю и в Короля. Эта вера и еще служба — ваш стержень. Вытащи, и сломается. И знаете, мне действительно любопытно, хватит ли вас на то, чтобы признать истину.
— Что Король не так добр, каким хочет казаться?
— Каким кажется, — поправил Инголф. — Полгода тому было дано разрешение на раскопки Вашшадо. Слышали о нем? Нет? Маленький городок на побережье. Даже не городок, крепостица и пара деревень, большей частью рыбацких, но имелась и пристань. Туда и причалил «Странник». О нем-то вам известно?
О легендарном корабле, прибывшем из ниоткуда?
Он прошел сквозь сердце шторма и, израненный ветром, лишенный парусов, бросил якорь в бухте. На берег сошли пятеро, и каждый из них был болен.
— «Странник» — миф.
Страшная сказка, из тех, что хорошо рассказывать ночью у костра или, на худой конец, камина, зная, что на самом деле все было иначе…
— Если вам так легче думать, но археологи уверены, что сумеют доказать обратное. А заодно вскроют единственный уцелевший могильник. Когда умирал Вашшадо, тела еще не предавали огню… подумайте об этом Мастер.
Инголф опустил зонт и оперся на него, как на трость.
— Так что, я вполне допускаю, что «Странник» вернется. Не сегодня, Мастер, и не завтра. Король отдает себе отчет, что чуму контролировать куда сложнее, чем бомбы. А вряд ли он планирует остаться без подданных. Мы зависим от людей, Мастер. И не готовы к новому кризису.
Снег прекратился, но зарядил мелкий стылый дождь. И Брокк вдруг осознал, что замерз едва ли не сильней, чем в горах. Но несмотря на холод, он не хочет возвращаться в дом, где поселилась смерть.
Сбежать.
От необходимости присутствовать на похоронах, от самих похорон, представив, что Дита еще жива, от навязанного совестью долга. Спрятаться в своем особняке, где его ждут, а Брокку хотелось бы верить, что ждут, но…
Все сложно, и с каждым годом сложнее. Он и вправду невероятно наивен, а порой и слеп. Дед прав был, говоря, что Брокку следовало родиться в ином времени, глядишь и вышел бы толк.
— Так значит, вы не имеете представления, куда запропастился Ригер?
— Не имею.
И выяснять не станет, позволив неприязни взять верх над разумом.
— Вы ведь злитесь не на меня, Мастер, на себя, — заметил Инголф, подымая воротник пальто. — Что ж, не стану вас более задерживать. Все-таки следовало обратиться к Ригу… порой инстинкты подводят.
Инголф, отвесив короткий поклон, в котором Брокку вновь почудилась издевка, удалился. Он шел неторопливо, помахивая зонтом и насвистывая крайне непристойную песенку, чего не позволял себе прежде. Привычная маска его расползалась, но истинное лицо все же ускользнуло от взгляда Брокка.
Зачем он приходил?
И вправду ли искал Ригера?
Или желал сказать, что уходит добывать своего дракона? Новое направление, чужая идея, которую Инголф сумеет довести до цели, а цель уже поставил и… хорошо, если получится.
Пусть получится.
И если бы Инголф сказал прямо, Брокк пожелал бы ему удачи. Искренне. Быть может, помог бы советом… хотя нет, это — чужая охота, и помощь Инголф воспримет как оскорбление.
Пускай.
Но остальное… бомбы и взрывы… чем не способ подчеркнуть, что время Брокка прошло? Война закончилась, а оружие выходит из-под контроля. Есть ли в том вина создателя?
Нет.
Но ведь люди думают иначе.
Он вернулся в дом, где к запаху аммиака добавился едкий аромат ладана, жженого сахара и серы. В старую гостиную дверь заперта, и мисс Оливия стоит на страже. Помощники бальзамировщика пьют на кухне кальвадос, закусывая пирогами миссис Сэвидж. Сам мастер о чем-то тихо переговаривается со священником, и оба демонстративно не замечают Брокка…
…снова слова, на сей раз чужих молитв.
И дагерротипист, заявивший, что сделал все возможное. Он передаст снимки в самое ближайшее время.
…сами похороны. Гроб. И Дита, чье лицо нарисовано. Белая пудра, яркие краски… глухая боль в груди. И снова духота, от которой дыхание становится частым, прерывистым…
…кладбище.
Черный зев могилы. И пара могильщиков, которые замерли с протянутой рукой, а мисс Оливия вложила каждому в ладонь по купюре. Старый обычай, еще один… люди прячутся за ритуалами от смерти, так говорила Дитар.
И горько.
Черная комковатая земля стучит по крышке гроба, и звук этот отдается в висках.
Прощание.
Чужая надгробная плита с трещиной, в которую пробивается мох… буквы затянуло, и не различить имени того, кто скрыт под плитой, но Брокк упрямо вглядывается, до рези в глазах, до слепоты.
Домой он вернулся глубоко за полночь.
Кэри спала.
Она нахмурилась, заворочалась в постели, дрогнули ресницы, но… нет, не очнулась, только сон стал более спокойным.
Бледное личико.
Белые волосы. Узор теней на щеке, который хотелось стереть, но Брокк заставил себя отступить от кровати. Он занял кресло, в котором уже однажды встречал рассвет и, вытянув ноги, с немалым облегчением закрыл глаза. Здесь, в этой комнате, его не найдут кошмары, ни прошлые, ни новые.
Брокк задержался на грани.
Не сон.
Не явь.
Время, которое отмеряют удары собственного сердца. И музыка ее дыхания. Черный силуэт дерева, проступающий на светлом полотне гардин. Сквозняк шевелит их, и дерево кланяется, ластится, словно умоляя впустить.
Вдох и выдох…
…Ригер исчез.
…вновь ушел в игру?
…нельзя было бросать Кэри наедине с ним.
Возвращается тепло, покалыванием в ступнях, в пальцах правой живой руки. Судорогой, которая сводит обрубок, выдергивая в реальность.
И снова падение.
Тишина.
…Диты больше нет. Странная мысль. Несуразная.
…а Ригер вряд ли упустил бы деньги, он слишком жадный… и стоит сообщить Кейрену, если он еще не в курсе.
Время.
И белесая дымка рассвета.
Брокк не успел уйти. Его жена вдруг зевнула и открыла глаза.
— Здравствуй, — сказал Брокк шепотом. — Скучала?
— Очень.
В медовых глазах вспыхнули искры. А сама она растрепанная и полусонная, придержала одеяло…
— Почему ты так смотришь?
— Ты красивая.
— Опять врешь?
— Ничуть, — Брокк поднялся. Пора уходить и… почему?
Он в своем праве.
И стоит сделать шаг навстречу. Она ведь ответит. Даже слова не нужны, достаточно прикосновения, но… что будет потом?
— Я… пожалуй, пора привести себя в порядок. Извини, что в таком виде… я тоже скучал. И… встретимся за завтраком.
Кивок. И закушенная губа.
А завтрак… он почти похож на предыдущие, те, которые до разговора и прогулки в саду. Потом же — дела, и понимание, что Брокк снова опоздал.
На сутки.
Ригер был мертв.

Глава 31

Ригер из рода Темной ртути был мертв уже несколько часов. Он полулежал в кресле, притворяясь спящим, но клетчатый плед, которым укутали мертвеца, пропитался кровью. Склоненная на грудь голова, перекрещенные руки. Поза театральная, и тот, кто вошел в этот дом с черного хода, постарался, усаживая Ригера в кресло. Он же вложил в разрезанный от уха до уха рот пикового туза.
Кейрен отступил от мертвеца и огляделся.
Квартиру Ригер снимал, и хозяин ее топтался на пороге, сжимал пухлые кулачки и тянул шею, силясь разглядеть не столько мертвеца, сколько ущерб, нанесенный имуществу.
Шерстяной ковер придется выбросить. На обоях виднелся смазанный отпечаток ладони, и на полу протянулась дорожка из капель.
Кейрен отошел к двери, загораживая собой проход, и хозяин шумно вздохнул, обратился к констеблю хнычущим голосом:
— Долго еще?
Долго. Пока Кейрен не поймет, что именно здесь произошло.
Ригер…
…замок на двери хороший, массивный с бронзовыми накладками, которые прикрывали хитрый механизм. И сама дверь выглядит прочной. Кейрен открыл ее и закрыл.
Бесшумно.
Дотянувшись до верхней петли, он убедился, что та держится крепко, да и нижняя не расшатана. На накладках же ни следа царапин. И щеколда, прикрученная поверх замка, выглядит нетронутой.
Гостя Ригер впустил сам.
Или просто не запер дверь? Нет, не похоже…
— Щеколда ваша? — поинтересовался Кейрен, и хозяин, суетливым шепотом излагавший что-то констеблю — неважно было, что констебль его вовсе не слушал — вздрогнул.
— Н-нет.
— И замок?
— Он его недавно поставил… с полгода как. За свой счет, — хозяин тер пухлые руки. Пальцы его, унизанные тонкими серебряными колечками, цеплялись за пальцы же, выгибались, царапали рыхлую кожу и бледные синюшные ногти. — И решетки тоже.
А ведь третий этаж, не первый, чтобы воров опасаться. И с чего бы такая предусмотрительность? Ригер боялся. И значит, запер бы дверь.
А гостю открыл… ждал? Или же пришел кто-то, кого Ригер очень хорошо знал? И этот кто-то прошел в комнату и…
…на столике у окна полупустая бутылка виски, два бокала. Сигара… Ригер вряд ли бы стал курить.
Кейрен на всякий случай присел и, взявшись за волосы, приподнял голову. Принюхался, стараясь отрешиться от вони. Дымом пахло, но от одежды и волос, как если бы Ригер сидел рядом с курильщиком. Сомнительное удовольствие и… тот, кто пришел, был важен для Ригера, если он терпел дурную привычку гостя. А гость, докурив, — о чем шел разговор? — поднялся, отложил сигару, вот она, в бронзовой пепельнице… куплена специально для подобных случаев? И получается, что давешний гость частенько заглядывал в эту квартирку?
Надо опросить соседей. Вдруг да кто его видел?
Кейрен поморщился, он не верил в такую удачу.
Итак, договорили. Поднялись. Ригер проводил гостя к двери, а тот… что использовал? Бритву? Скальпель? Но удар был один, вскрывший обе артерии. Кровь плеснула на стены, на пол, Ригер покачнулся, инстинктивно зажал горло рукой… падая, выставил левую, отсюда и смазанный отпечаток. Упав, лежал… умер не сразу. Вот и лужа крови…
А гость?
Кейрен закрыл дверь и отступил к окну.
Смотрел. Стоял и смотрел. Ковер хранит тонкий запах табака и дешевого лилейного одеколона, который продают в аптекарских лавках на разлив. Такой перебьет остальные ароматы, но все же… было что-то смутно знакомое, странное в этом сочетании.
Гость позволил Ригеру истечь кровью, а потом поднял тело за ноги и потащил к креслу, оставляя на полу широкий след.
А капли?
С инструмента падали… с бритвы или все-таки скальпеля? Ригер ведь не сопротивлялся, попросту не успел. Пусть он из Темной ртути и к смене облика не способен, но все же сильней человека.
Кейрен оглядел комнату еще раз, убеждаясь, что следов драки нет.
Определенно, Ригер знал гостя.
Доверял ему.
Поплатился.
— Позволите? — запертая дверь приоткрылась, пропуская невысокого человека в характерном черном костюме. — Доктор Эммерс. Вызвали вот.
Невысокий, крепко сбитый и пропахший касторкой, доктор выглядел на редкость мирно. Он поставил саквояж и поправил круглые окуляры, съехавшие на кончик длинного носа. И нос этот дернулся.
— И что мы тут имеем? — поинтересовался доктор Эммерс и сам себе ответил. — А имеем мы свежий труп-с… хороший труп-с…
Он достал из кармана платок, показавшийся в широких его ладонях крохотным, и деловито протер стеклышки окуляр. Помассировл переносицу, снял котелок, который протянул Кейрену, расстегнул пуговицы полосатого жилета.
Пиджак доктор Эммерс пристроил на спинку кресла, нимало не заботясь о близости к телу.
— Ошибочка, не очень свежий труп-с, — бодро произнес он, ощупывая покойного. Доктор надавил на глазные яблоки, прикрыл веки и вновь надавил, отер пальцы тем же платком.
Отступил.
И приблизился. Вытащил из саквояжа слуховую трубку, которую сунул сначала в одно, затем в другое ухо, наклоняясь к самому раструбу. Очки снял, сощурился, словно пытаясь разглядеть что-то, одному ему понятное.
Покачал головой.
И раскрыл разрезанный рот. Потрогал края разреза, потер пальцами…
Кейрен с возрастающим интересом наблюдал за этими манипуляциями.
— Улыбочку ему после смерти сделали-с… — доктор Эммерс сунул пальцы в рот. — Определенно, после смерти-с. Обратите внимание…
Он поманил Кейрена и раскрыл пальцами разрез.
— Крови нет, что однозначно указывает — сердце покойного-с уже остановилось. К его счастью.
— Почему к счастью?
— Ну, подобные раны крайне болезненны-с. И будь он жив, было бы неприятно-с. А покойники-с — дело иное, им, собственно говоря, все равно, кто и как их режет.
Глаза за стеклами очков лукаво блеснули.
— Вы можете сказать, когда он умер?
— Попробую-с. Нужно измерить температуру печени. Некоторые полагают, что в подобного рода исследованиях достаточно опираться на размер и форму трупных пятен, но лично я убежден-с, что сей показатель исключительно ненадежен…
Доктор Эммерс раскрыл саквояж.
— …я пишу статью, хотя многие скептики полагают мои исследования досужим вымыслом, однако…
Его голос мешал сосредоточиться.
— …уверен, что правильное определение-с времени смерти является необходимым условием в вашей работе… и невозможно недооценить важность…
На щеках доктора розовел румянец, яркий, какой-то девичий.
Кейрен ждал, стараясь отрешиться от происходящего. Он что-то упускал.
Решетка. Замок. Щеколда.
Гость и виски на двоих. Сигара.
Бритва. Все-таки бритва, поскольку со скальпелем управиться сложнее, да и носить его не так удобно. Бритву же вполне можно в рукаве спрятать. Или в кармане.
Разрезанный после смерти рот. Зачем уродовать?
И карта.
Ригер — игрок, но… проигрался? Не рассчитался вовремя? И кредиторам надоело ждать. Его смерть — предупреждение для прочих должников?
— Не менее суток, — доктор тщательно вытер инструмент. — Но следует отметить, что трупное окоченение не наступило, полагаю, вследствие анатомических особенностей… знаете-с, мне никогда не приходилось иметь дело с мертвецами нечеловеческой расы.
Он поправил очочки.
— Если бы вы позволили провести более детальное исследование…
— Сутки, — Кейрен потер виски.
— Благодарю-с.
Доктор поклонился и неторопливо расправил закатанные рукава.
Со-родичи будут недовольны, но… в интересах следствия Кейрен должен понять, как именно умер Ригер.
— К слову, — доктор надел пиджак, — могу сказать, что тот, кто вскрыл ему горло, был человеком исключительной силы. Вернее, я не уверен относительно его… человечности, если можно так выразиться, но взгляните на разрез. Ровный. Аккуратный. Красивый, я бы сказал… профессиональный даже.
У Кейрена не было ни малейшего желания глядеть на разрез, да и вообще поворачиваться к мертвецу. Пусть глаза его были закрыты, но чудился в них упрек.
— Один удар, слева направо… видите, здесь остался небольшой след?
Не видел, но кивал, соглашаясь со странным человеком, чей азарт поневоле передавался Кейрену.
— Следовательно, правша… нет, я понимаю-с, что вам это поможет слабо, многие были правшами, но…
…будь убийца левшой, круг подозреваемых сузился бы.
— …и инструмент заслуживает внимания. Полагаю, лезвие тонкое, удивительной остроты. Гладкие края свидетельствуют о том, что ткани именно рассекались, а не разрывались, из чего, собственно говоря, я и сделал-с заключение.
Исключительная сила. Острый инструмент.
Кто бы ни был в этой квартире, он готовился к убийству. И обставил его с максимальной театральностью, словно отвлекая внимание… от чего?
Карточные долги.
И что кроме них?
Бумаги. Множество бумаг, содержимое которых непонятно Кейрену. Впрочем, он знает, к кому обратиться за помощью.

Запах крови просочился на лестницу, он впитался в ковровую дорожку, на которой остались следы многих ног. И собственные следы Брокка затерялись в грязи.
Он стряхнул с пальто снежинки, которые еще не успели растаять, и сделал глубокий вдох. Отчего-то Брокк, пусть и знавший о случившемся из записки, боялся увидеть Ригера мертвым.
Но тело унесли.
И ковер свернули, но на паркете осталось бурое кровяное пятно, около которого на корточках сидел Кейрен.
— Доброго дня, Мастер, — сказал он, поднимая голову.
А ведь изменился, пусть бы и не понять, в чем именно. Взгляд стал немного иным. Серьезней? Или это от усталости?
— Доброго, — Брокк остановился на пороге, не зная, может ли войти. И Кейрен, поднявшись навстречу, произнес:
— Да заходите. Мои люди уже… все.
— Как он…
— Умер? Горло перерезали. Слева направо. Чем-то в высшей степени острым. А потом усадили в кресло, раскрыли рот и сунули в него пикового туза.
Вяло подумалось, что с картами Ригеру никогда не везло.
— От него бумаг осталось. Может, глянете? Я ничего в этом не понимаю… пальто вон туда повесьте. И…
— Как вы?
— Неплохо. Наверное. Нет, я и в самом деле неплохо и… закончить бы все поскорей. Вы не представляете, до чего мне нужно, чтобы все это поскорей закончилось…
На столе Ригера царил обычный для него беспорядок, который он гордо именовал творческим. Мятые листы, жеваные и исписанные мелким нервным почерком… формулы… и снова… это по прошлому проекту. А это, кажется, что-то новенькое… предел прочности?
Брокк отложил лист в сторону.
— Важное? Давайте сюда, — Кейрен раскрыл красную папку.
— Пока не знаю, но… один мой знакомый утверждает, что инстинктам стоит верить.
— Стоит, — серьезно подтвердил Кейрен.
— А еще он говорит, что вы обязаны были присматривать за… подозреваемыми, — нехорошее слово дается не сразу.
— Не обязан, — Кейрен разглаживает лист, вглядываясь в формулы, словно рассчитывая увидеть в них ответ на свой вопрос. — Наблюдение велось, но вы же понимаете, что управление далеко не так всемогуще, как представляется. Да, филер следовал за ним, но… на расстоянии. Филер не способен пройти за объектом на территорию закрытую. Ваш дом. Или клуб. Или вот его собственная квартира…
— Мой дом?
Кэри ничего не сказала. Не успела.
Он ведь сбежал, и теперь за побег стыдно.
— Да, но пробыл он там недолго. Вероятно, искал вас.
— Вероятно, — согласился Брокк.
В любом случае, Ригер мертв, и не следует втягивать Кэри в это грязное дело.
И снова расчеты.
На сей раз Брокк узнал константы. Гранит. И сталь… но зачем? А вот это еще более интересно: вероятный сценарий распространения волны… и мощность заряда…
…перекрещиваемые поля.
…резонанс.
— Возьмите, — Брокк протянул листы. — Мне хотелось бы ошибиться, но Ригер явно что-то затевал. Или не он.
Снова уже знакомые расчеты. Интересная попытка изменения конфигурации сосуда, мощность увеличивается, но вот плетение получается неустойчивым. И похоже, Ригер это понял…
…снова поля.
…и старые, полузабытые формулы первичного прилива…
…константа мощности… индекс Лауфаля…
Кейрен не мешал. Он больше не задавал вопросов, но принимал листы, которые протягивал Брокк. Прочие же летели на пол.
…точки преломления.
…изменение скорости диффузии при повышении давления.
…газовые среды как возможный стабилизирующий элемент…
Мелкий нервный почерк. И жирные пятна, кажется, от рыбы… или вот мясного соуса. Вино… Ригер писал наспех, черкал, зачеркивал и снова брался.
Цифры.
И буквы. Пометки, понятные ему одному. Брокку же придется расшифровывать. Но пока очевидно одно:
— Он пытался создать принципиально новую бомбу.
— И как? Получилось?
Кейрен отступил, не желая марать бумажное поле. Нет, надо будет сказать, чтобы и эти, пустые на первый взгляд листы, перевезли в лабораторию. Слишком быстро просматривал их Брокк, слишком велика вероятность пропустить важную, но малозаметную деталь.
…зачем ему резонанс и Лауфаль?
Нужно быть безумцем, чтобы попытаться провести диффузию на материнской жиле.
…и вот эти формулы Брокк видел где-то, но не помнит… надо проверить. И перепроверить… что-то явно фундаментальное, но что-именно…
— Не знаю, — Брокк потер гудящую голову. Обрывки чужих фраз, осколки идей, которые предстоит собрать воедино. — Но… старые он, несомненно, улучшил.
Кейрен протянул флягу, новую, но все-таки с чаем, хотя Брокк, пожалуй, не отказался бы от напитка покрепче. А вот пальто сменил, и нынешнее, черное, какое-то лакированное, делало облик Кейрена чужим.
— Значит, убили его вовремя. Для нас.
— Или просто вовремя.
Брокк поднялся и огляделся.
Квартира. Две комнаты, и в спальне тот же беспорядок, что и в гостиной. Грязное белье, смятые простыни, кажется, Ригер не брезговал спать обутым. Бутылка под кроватью. И вереница пестрых жилетов в шкафу… и свежая рубашка, накрахмаленная до хруста.
Шампанское.
«Черная вдова»… а ведь марка не из дешевых… и гроздь винограда, сморщенного, покрывшегося плесневым налетом.
Кейрен тоже заметил и шампанское, и виноград.
— Любопытно, — он поднял гроздь за пожухший хвост и поднес к носу, сморщился. — Или он не спешил отдать долги…
…что было бы глупо, ведь должник, который начал рассчитываться, всяко выгодней мертвеца. А Ригер не мог осознавать грозящую ему опасность.
— …или дело не в них, — Кейрен уронил гроздь и развернулся. — Я правильно понимаю, что для работы эта квартира не годится?
Маловато места.
И да, Ригер не настолько глуп, чтобы рисковать собственным жильем.
— Ищите склад. Или амбар…
…или старую фабрику, которая вспыхнула будто бы сама собой.
Пригород.
Снег, который шел три дня кряду, прикрыв, что горы мусора, что полуразрушенную стену, что пологие берега. Он лежал и на плоских крышах цехов, на осколках старых строений, застрявших в тенетах дикого винограда. И темные лишенные листвы побеги издали гляделись переплетением сосудов, заставляя думать, что где-то в глубине еще бьется сердце старой фабрики.
Огонь, вырвавшись из старой печи, пролился на пол, оставив черный след. Коснулся стен, обрушив истончившуюся кирпичную перегородку, задел столы, уничтожив бумаги, но не посмел причинить вреда стеклянным сосудам, которые сами по себе были доказательством.
Пламя заметил сторож.
А пожарные, удивительное дело, подоспели вовремя. И новенький, сияющий краской экипаж, остался во дворе. Мальчишка в ватнике и старом, но начищенном до блеска шлеме, держал лошадей, поглаживал широкие морды, нашептывал что-то успокаивающее, хотя массивные битюги, приученные и к реву пламени, и к гулу парового мотора не думали выказывать страх.
— О, Мастер, какое совпадение! — Олаф стащил чепец, пропитанный потом. Шлем он повесил на крюк, но под подбородком осталась характерная полоса от ремня. В широкой куртке, прошитой полосами минерализованного полотна, прокопченный, с измазанной сажей лицом, он был почти не отличим от прочих пожарных.
— Что вы здесь делаете? — Брокк снял пальто.
— Тестирую новую систему. Старая показалась мне нерациональной. Чрезмерный расход топлива и, признайтесь, довольно низкая эффективность. Вот и пробую усовершенствовать. Ребятам нравится.
Олаф присел на ступеньку экипажа и ноги вытянул. Со стоном потянулся.
— Вторая смена на ногах. В этом городе слишком много дерева.
Он запрокинул голову и потер след.
— Амуницию тоже следует изменить. Не представляете, насколько во всем этом неудобно… ладно я, но человек в полном облачении едва-едва способен двигаться, не говоря уже о том, чтобы что-то делать.
— Ригер мертв.
К новости Олаф отнесся спокойно, пожал плечами и произнес:
— Рано или поздно это должно было случиться. Как?
— Горло перерезали.
Олаф поморщился.
— Быстрая смерть.
— Вы сожалеете?
— О том, что быстрая? Не знаю. Лично мне он ничего не сделал, но… до меня доходили некоторые слухи… наш друг был склонен вымещать неудачи на слабых, а я такого не люблю. Да и… вы ведь в курсе, чем развлекался брат вашей милой супруги? О, не надо рычать на меня, мастер Брокк, ее-то я ни в чем не обвиняю, а вот его… Ригер был весьма тесно связан со Сверром. И отнюдь не только карточной игрой.
Кейрен о чем-то говорил с пожарными, поглядывая на цех.
— Не спешите, Мастер, туда пока ходить не стоит. Жарко, — Олаф поднялся и, скинув куртку, протянул ее мальчишке. — Прогуляемся?
Почему бы и нет, кажется, у Олафа есть что сказать. Не понятно лишь, почему он молчал раньше.
— Были причины… — он понял, пусть бы Брокк и не задал вопрос.
— Мастер, — окликнул Кейрен и Брокк, обернувшись, сказал:
— Я скоро вернусь.
— Вернетесь, — подтвердил Олаф, странно улыбаясь. — Вы же не думаете, что я желаю причинить вам вред?
— А вы желаете?
— Ну… объективно размышляя, у меня могут иметься веские основания. Допустим, если убрать вас, то место Мастера освободится.
— А вам оно нужно?
Олаф шел, прихрамывая, то и дело останавливаясь, чтобы потереть колено.
— Стена обрушилась и… задело маленько. Что до места, то вы ведь представляете себе, какие оно открывает возможности? Свобода в выборе направления. Неограниченное финансирование. Близость к трону, — перечислял Олаф.
— С неограниченным финансированием вы поспешили.
Тропа, припорошенная снегом, выводила за черту фабричных стен. Впрочем, от них остались лишь осколки. Раскрошился кирпич, и врытые в землю столбы сгнили, расслоились. То тут, то там из-под снега проглядывали рыжие кольца колючей проволоки, не то змеи, не то побеги диковинного кустарника.
— Думаете, если вы попросите денег на конкретную тему, Король вам откажет?
Нет.
И в этом имеется смысл.
— Поэтому, да, ваше место выглядит довольно привлекательно, но я и вправду не желаю. Как ни странно, но я нашел собственную нишу. Вы ведь поняли, что я несколько…
— Увлечены огнем?
— Именно, — Олаф остановился и, нагнувшись, поднял обрывок железной цепи, покрытой толстым слоем окислов. — Пиромания… с детства, знаете ли. Родители очень расстраивались. Они пытались бороться, но… однажды я едва не сжег дом. И сам угорел. После этого они обратились к специалисту.
Олаф судорожно выдохнул.
— Не буду говорить, что последующие годы, проведенные в неком… лечебном заведении стали лучшими в моей жизни, но мне помогли.
Он расковыривал цепь, снимая ржавчину пластами.
— Меня никогда не поставят на ваше место, Мастер. Работать позволят, но… Король слишком осторожен, чтобы дать власть сумасшедшему. Пусть я и объявлен нормальным, но клеймо не смыть.
— Простите, я не знал.
— Никто не знал, да и, надеюсь, не узнает.
Выжидающий взгляд, и Брокк отвечает с поклоном.
— Можете быть уверены, я не склонен сплетничать.
— Благодарю вас. Не то, чтобы я стыжусь чего-то, но родители надеются устроить мой брак, а сами понимаете, что, если пойдут слухи, мои шансы подобрать достойную партию сойдут к нулю.
Брокк и вправду понимал.
— И да, о моем… увлечении знают единицы. У рода хватило возможностей скрыть нелицеприятные факты о том периоде моей жизни, но не от Короля. Более того, мне и сейчас иногда требуется… совет доктора.
Тропа оборвалась у берега. Низкий и пологий, он был прикрыт почерневшим настилом. Доски скрипели, а порой и опасно потрескивали, но Олаф словно не замечал этого. Он подошел к самому краю и остановился у воды.
— Когда вы предложили мне работу, родители настаивали, чтобы я отказался. Я и сам понимал, насколько это… опасно для меня. Не физически, но разум… работа с истинным пламенем. Близость не просто к огню, но огню живому.
— Как вы прошли Каменный лог?
Олаф вздрогнул, а плечи его поникли.
А ведь прошел, несмотря на маниакальную его страсть, которая послужила бы приговором.
— С трудом, — он облизал потемневшие от копоти губы. — Вы не представляете, Мастер, с каким трудом. Я слышал его голос… и то, как оно звало меня. Пело. Обещало, что не будет больно, я просто стану частью огня. А я… я струсил. Следовало бы подойти и окунуться…
Глаза его подернула дымка воспоминаний, а черты лица исказились, не то от боли, не то от стыда за ту, давнюю, слабость.
— Вы ведь сами слышали… все слышат.
— Слышал, — Брокк положил руку на плечо Олафа и сжал, заставляя вернуться в реальность.
Он ведь мальчишка еще. И болен, пусть бы борется с болезнью. Победит ли?
— А я до сих пор слышу. Иногда — во снах, тогда я не хочу просыпаться, а проснувшись лежу, грызу подушку… порой превращаюсь даже, и почти забываю, как вернуть человечески облик. Или нет, честнее будет сказать, что я не представляю, зачем возвращать. Люди не понимают голос огня.
— А ты понимаешь?
— Несомненно. Ему больно, Мастер… когда вы разлучаете искру с жилой, она плачет. Она знает, что рано или поздно умрет. Это жестоко, Мастер. А когда искра выходит из стеклянной ловушки, она смеется. Ей больше не страшно, у нее всего-то есть — несколько мгновений жизни.
Олаф не отрывал взгляд от собственного отражения в черной воде.
Мутное.
— Запертое в стекле, оно зовет меня. Просит выпустить. И если бы вы знали, Мастер, чего мне стоит не поддаваться…
Не знал. Узнай, и близко бы не подпустил мальчишку к огню. Он не безумен, он на грани безумия, и по старой своей привычке играет с этой гранью. А ведь у него лучше, чем у кого бы то ни было получалось ладить с истинным пламенем, что диффузия, что расслоение, что синтез, самая опасная, непредсказуемая стадия, давались Олафу играючи.
— Пламя верило мне, — шепотом признался он, присаживаясь на корточки, — а я его предавал. Раз за разом… день за днем… и продолжаю предавать.
Бледные пальцы коснулись воды.
— Доктор говорит, что я должен бороться с огнем, не важно, во снах или наяву…
— Отсюда пожарная команда?
Кивок.
— Я… Мастер, иногда мне хочется сдохнуть, вернуться в Каменный лог и позволить огню забрать себя. Это ведь просто. Никто не остановит. И я знаю, что родители боятся. Вдруг да рано или поздно, но я поддамся? Наверное, так и случится, поэтому я приму выбранную ими невесту с радостью. Я ведь люблю своих родителей, и если у них будет мой ребенок… я надеюсь, что он появится скоро и, в отличие от меня, будет нормальным… доктор уверяет, что будет, что пиромания не передается по наследству, а я хочу ему верить. Но в любом случае, мой ребенок сделает меня свободным.
Рябь шла по воде, стирая кривые отражения.
— А Ригер узнал… он ведь любил совать нос в чужие дела. Не знаю, откуда, но… однажды он явился ко мне и потребовал денег за молчание.
— А вы?
— Я заплатил. Просил он не так уж и много, а мне бы до свадьбы продержаться. Там уже не столь важно будет… мне другое любопытно. Откуда он узнал?
И вправду, любопытно.
Выходит, шантаж — привычное для Ригера занятие, но если с Кэри все очевидно, то тайна Олафа скрывалась хорошо. Его род весьма влиятелен, и вряд ли подошел бы к делу несерьезно.
— Вижу, вы понимаете, Мастер. О моей проблеме знал весьма ограниченный круг людей. Родители. Доктор, которому я доверяю едва ли не больше, чем родителям. Король и… полагаю, полковник Торнстен.
Заместитель главы королевской службы безопасности? Поговаривали, что у милейшего полковника имеется подробнейшее досье на каждого, кто хотя бы раз появился во дворце… а то просто на каждого, но последнее Брокк считал явным преувеличением.
— Сам по себе Ригер — ничтожество, — Олаф продолжал рисовать по воде. — Вряд ли его кто-то воспринимал всерьез, но…
…он знал то, чего не должен был знать.
Кто-то, имевший доступ к досье полковника, передал закрытую информацию. И этот крайне неприятный факт наводит на еще более неприятные размышления.
— Вот, пожалуй, и все, — Олаф поднялся и стряхнул руку. — Хотя нет, Мастер, не все. Раз уж у нас такая вдруг откровенная беседа состоялась, то… позвольте кое-что личное. Я вас уважаю за ваш ум, но презираю за слабость.
Олаф оскалился, позволив живому железу прорваться россыпью чешуек на щеке.
— Вы замкнулись в своей ущербности, сами поставив крест на будущем. Не вас сочли слабым. Это вы так решили и… знаете, мне смешно.
Правда, смеяться он не стал.

Глава 32

Тела обгорели, но не сказать, чтобы вовсе до неузнаваемости. Их вытаскивали, складывая вдоль стены на широких холстинах, прикрывая сверху кусками небеленого полотна. Не из уважения к умершим, но дабы сберечь от дождя. Он начался внезапно, мелкий, мерзкий, смешанный со снегом. И Кейрен поторопился спрятаться под крышей. Впрочем, в крыше зияли провалы, и от дождя, как и от ветра, она спасала слабо.
Пальто продувало. Руки мерзли.
Пальцы и вовсе не гнулись, хоть бы Кейрен и надел перчатки, хорошие, из оленьей кожи с подкладкой на бобровом пуху, матушкин подарок. Она поднесла их просто так, без повода, глянув с упреком, отчего Кейрен вновь ощутил острый укол совести.
Нет, матушка не пеняла его за легкомысленность. И ни о чем не спрашивала, но смотрела так, что… на неделю пришлось задержаться в доме, следуя позабытым уже правилам.
Ей ведь тяжело одной.
Отец в Долине и, коль появляется, то ненадолго. И если бы не таинственные ее дела, о которых матушка предпочитает не говорить, дескать, кому они интересны, последовала бы за ним. Она всю жизнь следовала за отцом и…
…наверное, это правильно, чтобы вдвоем и на всю жизнь.
Честь.
Верность и… что-то кроме?
Что-то, что мешает забыть о девчонке из Нижнего города, заставляя мучиться совестью, хотя Кейрен прав. В камере, несмотря на его старания неудобно, но безопасно. И это же временно… он ведь говорил, повторяет раз за разом, только Таннис будто не слышит.
Нет, сейчас Кейрен не станет думать о ней, о матушке с ее матримониальными планами, которые, к счастью, лишь планами остаются, да и обо всем, кроме дела.
Старый цех старой фабрики.
Четверо погибших, судя по всему, от удушья. Старая печь с раскрытым зевом, дорожка из угля. Столы, обглоданные огнем до черноты. Закопченные сосуды, сложенные небрежно, в старые ящики. И перекореженный самописец. Гора пепла, бывшая, кажется, бумагами… странное переплетение оплавленной проволоки и металлических штырей.
Линзы.
И жаропрочный шкаф, впрочем, выломанные дверцы позволяют разглядеть пустое нутро.
— Здесь была лаборатория, — Брокк наклонился, поднимая закопченный стальной шар.
Была — хорошее определение.
Кейрен отошел в дальний угол, где за ширмой — от нее остался лишь остов, выстроился ряд кроватей.
— Возгорание началось здесь, — Олаф из рода Зеленой сурьмы ступал мягко, почти бесшумно. Он осматривался с видом человека, волей судьбы оказавшегося в месте весьма необычном. — Мешки с шерстью и керосин — не самое лучшее соседство, если подумать. Особенно, когда бутыли с керосином закручиваются неплотно. Керосин, знаете ли, летуч…
Он стоял, спрятав руки за спину, раздвинув ноги широко, в позе забавной. И сам выглядел потешно, если только… один из четверых.
Троих.
И смерть Ригера — чем не доказательство вины… своевременное такое доказательство, словно подброшенное Кейрену, как и эта, вдруг сгоревшая лаборатория. Здесь ведь все есть, что нужно. Стеклянные ловушки для пламени. Оборудование.
Люди.
Следует полагать, что людей этих опознать удастся, во всяком случае, одного покойника в дорогом сером костюме, который если и обуглился, то слегка. В карманах сыщется платок с монограммой, или где-то здесь обнаружат саквояж, а еще, скорее всего, ящики с листовками.
— Полагаете, имел место несчастный случай? — Кейрен отступил от черного пятна.
— Полагаю, что вам повезло, — Олаф соизволил повернуться к нему. — Здесь мало камня и много дерево, а весь месяц шли дожди, и дерево отсырело… занялось плохо. Летом вы бы получили кучу угля и камней. В лучшем случае.
Дожди.
Отсыревшее дерево, холод и влажность, позволившая сохранить улики.
Удобно.
И четыре мертвеца, чтобы было кого обвинить. Мертвецам ведь все равно, что на них повесят.
— Отчего погибли люди? — вопрос задал Мастер, который выглядел хмурым, настороженным. Тоже не верит в случайность возгорания?
— Откуда мне знать, — Олаф пожал плечами, и даже этот жест в его исполнении выглядел нарочитым, — но могу предположить.
— Предположите.
Эти двое успели поговорить, но беседа явно не пришлась Мастеру по вкусу. А вот Олаф скалился радостно.
— Дым. Вы же знаете, Мастер, сколько всего… любопытного можно обнаружить в лабораториях?
Намек?
И насмешка, которую Олаф из рода Зеленой сурьмы не дает труда скрыть за маской вежливости. Он явно дразнит Мастера, и тот злится, пусть и притворяется равнодушным. Но запах меняется, становясь резче, агрессивней.
— При таких пожарах, господин Кейрен, — Олаф повернулся к нему, коснувшись двумя пальцами виска. Нелепый жест, непонятный, — особенно, если не вспыхивает, а тлеет…
Олаф облизал губы.
— Медленно тлеет, так, что не сразу и увидишь… дым получается тяжелым, ядовитым…
— Насколько ядовитым?
— Смертельно ядовитым, — Олаф наклонился, провел сложенными щепотью пальцами по жирному пятну, поднес к носу. — Иногда хватает и малости… а если человек теряет сознание, что случается довольно часто, то летальный исход неминуем.
Он поморщился и вытер пальцы о рукав пожарной куртки.
Значит, отравление.
Но… цех огромный, и старая лаборатория занимала лишь часть его. В крыше зияют дыры, и многие, надо полагать, появились до пожара. Сквозило здесь изрядно, оттого и трое из четверых мертвецов одеты в меховые тулупы…
Дым вытягивало бы… или нет?
Сложно сказать… и спустя часа полтора, доктор Эммерс, поправляя очочки, которые упрямо съезжали на кончик длинного его носа, печально произнес:
— Что ж, я могу сказать, что признаки отравления-с имеются. Обратите внимание на синюшность ногтей… и характерный цвет кожи…
Он ловко избавлял мертвецов от одежды, а избавив, приступил ко вскрытию. Эммерса, казалось, не смущали ни присутствие Кейрена, ни уродство трупов, ни отвратительный запах горелого мяса.
— …и легкие, конечно же легкие-с… посмотрите, во что они превратились!
Кейрен кивал, зажимая нос платком.
Не помогало.
— Да, они определенно-с надышались дыма, — доктор оперся на стол. Он был в той же не слишком новой рубашке, рукава которой закатал высоко, а руки скрыл под кожаными нарукавниками, в черном прорезиненном фартуке и забавном чепце, явно женском, с кружавчиками. — Но вот потеряли ли они сознание вследствие того, что надышались дымом, либо же надышались вследствие того, что потеряли сознание? Тут я вам не помогу.
Хороший вопрос.
А ответа, как Кейрен подозревал, он не найдет.
— А вот это интересно-с… — доктор Эммет склонился над мертвецом, лицо к лицу, словно собирался поцеловать его. — Очень интересно… взгляните на его зубы.
Кейрен подчинился, но ничего не увидел.
— Гнилые, — доктор постучал по зубам металлической палочкой. — Передние выглядят целыми, но задние… одна чернота. А одежда хорошая…
— Мне случалось встречать людей в хорошей одежде и с гнилыми зубами.
— Бывает, бывает, — согласился доктор Эммет вытирая пальцы о кружево чепца. Словно спохватившись, пояснил. — Ношу, знаете ли, чтобы волосы запахами не пропитывались. Очень набирают-с… что же до зубов, то, несомненно, здесь имеют значение многие факторы… и порой дурная наследственность усугубляется неправильным питанием, склонностью к сладкому или же жирному… но здесь иное, совсем иное… видите, вот те зубы выдраны, но неумело. А слева, напротив, работали аккуратно, словно у него появились деньги на совсем другого врача… передние и вовсе альвийская работа. Зарощены на совесть… люди так не могут-с… дорогое-с удовольствие, признаться. Фарфор поставить дешевле выйдет-с…
Любопытный факт.
И если так, то… кто сказал, что Грент родился в Верхнем городе?
…или что мертвец, во внутренностях которого столь увлеченно копался доктор Эммет, является Грентом?
В кармане костюма нашли спекшийся бумажник с монограммой, точь-в-точь такой, как рисовала Таннис…
…бумажник ничего не значит.
…и черный обгоревший саквояж.
…а лицо изуродовано, словно нарочно и… поверить?
Принять во внимание и вплотную заняться личностью Грента Доминика Балли, добропорядочного торговца пряностями.
Маска?
Очевидно, вот только кто скрывается под ней? Его лавка, открытая с полгода тому в Бискайном переулке, была невелика, но отличалась той степенной роскошью, которая складывается годами, если не столетиями. Медный колокольчик на двери. Кисея полумрака. И широкий прилавок, за которым стоит девушка в строгом наряде. Перед ней на черном бархате подставки разложены щипчики, ложечки, крохотные аптечные гири. Здесь же возвышаются весы, начищенные до блеска.
За спиной же девушки виднеются полки с банками.
Имбирь и гвоздика. Черный перец и перец белый, красный, острый, высушенный целиком и редчайший розовый. Темные стручки ванили и зернышки зиры. Кардамон. И длинные стебли бискайника. Мускатный орех…
Банки подписаны аккуратным почерком. И Кейрен читает названия, многие из которых ему не известны.
— Горе какое, — барышня подносила к глазам батистовый платочек, но плакать не плакала и судя по виду, в обморок падать вовсе не собиралась. — А вы уверены, что это он?
— Да, — соврал Кейрен.
Запахи приправ, выбираясь из стеклянных банок, мешались, сплетались друг с другом, и нос зудел. Пожалуй, хорошее место, если хочешь что-то спрятать. Кейрен чихнул и сдался:
— Вы не возражаете, если мы побеседуем на улице.
Показалось, девушка посмотрела с насмешкой.
Лавку следует обыскать, но вот займется обыском кто-то менее чувствительный. И Кейрен поспешно выбрался на улицу. Он дышал ртом, пытаясь отрешиться от привязавшихся к нему ароматов.
— Скажите, — барышня набросила бархатный салоп на подкладе из куницы. Недешевая вещица. Да и простенькое платье было сшито из отнюдь недешеваго тарлатана. — А при господине Гренте случайно не было его саквояжа?
— Черного?
— Черного, — подтвердила она, оживляясь. — Значит, был?
— Был.
— И когда я смогу его забрать? — она протянула запечатанный конверт. — Здесь доверенность, подтверждающая мое право распоряжаться имуществом господина Грента в случае его отсутствия или… смерти.
Все-таки запнулась и несколько побледнела. А для женщины она хорошо держится…
— Боюсь, — Кейрен конверт вскрыл, и по бумагам пробежался, понимая, что не найдет в них ничего, помимо той самой доверенности. А Грент был предусмотрителен, — что саквояж обгорел.
— А содержимое?
— И содержимое.
Тонкие пальчики терзали платок, барышня то открывала рот, то закрывала, словно никак не могла решиться, стоит ли рассказывать Кейрену о том, что она знала. А ведь знала что-то, пусть бы и не связанное напрямую с бомбами, Грент вряд ли был столь неосторожен.
Кейрен не торопил.
— Вы… уверены? Мне нужно посмотреть!
— Зачем?
— Нужно, — она нахмурилась. Некрасива, но привлекательна, есть в чертах ее лица что-то такое, притягивающее взгляд. Крупные губы и мягкая линия подбородка, массивный нос и круглые, слегка навыкате, глаза.
Зеленые.
И зелень такая характерная, свидетельствующая о нечистой крови. Впрочем, если в роду барышни и были альвы, то поколения этак три тому.
— Леди, — Кейрен аккуратно сложил доверенность, спрятал ее в конверт, а конверт протянул барышне. — Или вы будете откровенны…
— Или?
— Или я закрою вашу лавку…
Нехорошо угрожать женщине, но эта угроз не испугалась.
— Вряд ли у вас получится, — спокойно ответила она, пряча конверт в рукаве. — Но неприятности мне не нужны. Спрашивайте.
Она старше, чем выглядит. Сколько ей? Около тридцати, пусть бы лицо и сохранило девичью свежесть, но шея и руки выдавали возраст.
— Что ценного было в саквояже?
— Мраморные трюфели.
— Что?
— Мраморные трюфели, — повторила она спокойно. — Пять штук. Это самая большая партия, с которой Грент когда-либо имел дело.
О мраморных трюфелях Кейрен лишь слышал.
— И за эту партию получен аванс, — барышня дружелюбно улыбнулась бакалейщику, который на улыбку ответил поклоном. — Причем аванс немалый. Я способна его вернуть, но… вы же понимаете, что деловая репутация пострадает. Наши клиент — очень состоятельные люди…
Кейрен понял. Кто еще позволит себе выкинуть пятьсот фунтов за унцию редкого гриба, который растет за Перевалом.
Пять сотен — до войны.
А теперь сколько?
И подумать страшно. Поэтому барышня и не боится, что лавку прикроют.
— Он занимался контрабандой?
— Поставлял редкости, — аккуратно поправили Кейрена. — В городе есть немало тех, кто… интересуется редкими предметами. У Грента были хорошие связи.
— И они отойдут вам.
Она помрачнела.
— Надеюсь, но… вы же понимаете, насколько сложно с агентами. Я знаю далеко не всех, но даже те, кто мне известен, могут не захотеть иметь со мной дело. Но я не думаю, что мои проблемы вас волнуют.
Ничуть. Во всей этой истории Кейрена волновало иное.
— Он часто отлучался?
— Да.
— И вы не знали, куда?
Барышня вздохнула.
— Иногда знала… чаще — нет.
— А сегодня?
— Вчера. Вечером. Он сказал, что с ним связался агент. Партия прибыла в город, и Грент собирался встретиться с ним.
— При нем были деньги?
— Десять тысяч фунтов, — видя смятение Кейрена барышня спокойно добавила. — Стоимость партии — около пятидесяти… мраморные трюфели — редчайший деликатес. И все-таки, могу я взглянуть на его вещи?
Почему бы и нет, вдруг да обнаружатся эти драгоценные в прямом смысле слова трюфели. А если нет, то… Кейрен добавит этот факт в копилку.
— Скажите, — ему все-таки удалось избавиться от навязчивого аромата приправ. — У него болели зубы?
— Откуда вы… да, — барышня набросила на волосы капюшон. Из-под салопа появился внушительный ключ. — К сожалению, его детство прошло в не самых лучших условиях, и он вечно мучился зубами… несколько пришлось удалить. А если вам нужна еще какая примета, то пожалуйста, на левой щиколотке Грента имелся крестообразный шрам.
— Вы хорошо его знали.
— Очень, — ничуть не смутившись ответила барышня.
Шрам наличествовал. А вот саквояж был пуст, и барышня долго, тщательно его обнюхивала, а потом ткнула Кейрену в лицо, велев:
— Нюхайте. Чем пахнет?
— Паленой кожей. Мылом… пеплом… деревом…
Саквояж был пуст, не считая старенького несессера с весьма обыкновенным содержимым, которое почти не пострадало в огне.
— Именно, — барышня нахмурилась. — Мраморные трюфели при жарке выделяют масло с очень характерным ароматом…
Что бы ни произошло с Грентом, но на старую фабрику он пришел с пустым саквояжем. Почему?
От вопросов начинала болеть голова.
Ничего. Как-нибудь…
…и чтобы не возвращаться домой, — матушка, конечно, расстроится, но сегодня Кейрен не был настроен на разговоры о своем будущем, в которых читалось завуалированная просьба бросить службу — он отправился в Управление.
Поздно. И дежурный констебль дремлет за стойкой.
Темно.
Здание изнутри кажется огромным, каждый звук рождает эхо, и Кейрен, которого это эхо по непонятной причине раздражает, к собственному кабинету крадется едва ли не на цыпочках. Самому смешно, но…
В кабинете есть диван, и свежий костюм висит в шкафу, где-то и плед имеется.
И вниз спуститься можно бы.
…вот только Таннис вряд ли обрадуется визиту. Взглядом полоснет, и сказал бы хоть слово, но нет, отвернется к стене и будет пялиться на нее, сухо отвечая на вопросы.
Плохо.
Мерзко на душе. А как иначе?
Как-то… и тянет дело закрыть, вот только муторное оно. Все вроде одно к одному сходится, просится прямо на бумагу, чтобы, изложенное, подкрепленное уликами — а их, словно нарочно, с избытком даже — вовек сгинуть в подвалах архива.
И чего Кейрен тянет?
Самому не ясно.
Он снял пиджак и разулся, стащил носки, которые сунул в угол шкафа. Умылся из вазы, в которой тихо умирала роза. Мама вчера заглядывала, будто бы и не к нему, но смешно… а вот за пирожки поблагодарить следовало бы. Зачерствели слегка, но все равно кстати. Кейрен жевал, запивая той же водой, к которой еще недавно и не притронулся бы. Розу, вытащив, положил на край стола.
— Приятного аппетита, — Филипп вошел без стука. — А я думал, что примерещилось. Поздно уже, а свет горит.
— Будешь? — в корзинке еще оставалось пирожков.
Таннис бы отнести… так не возьмет же, упрямое создание. Он каждое утро носит завтрак, специально заказывает, а она снова отворачивается.
И завтрак остается нетронутым.
…как и обед…
…и ужин. Тюремные ей милее.
И к чему эта гордость? Можно подумать, что Кейрен ей навредить пытается.
— Буду, — Филипп подхватил пирожок двумя пальцами. — Что случилось?
— Ничего.
— Случилось. Прежде ты здесь не задерживался. Идти некуда?
Есть.
И дом, и собственная изрядно подзаброшенная квартира, и, наверное, Амели согласится принять его. Конечно, в слезы ударится, будет пенять, что Кейрен о ней забыл… а ведь и вправду забыл. И если бы не Филипп, то не вспомнил бы.
Надо будет записку послать…
И подарок купить хороший, такой, который полагается при расставании. Она ведь умная девушка, сама все поняла… аренда дома на год оплачена, и за это время Амели найдет себе нового покровителя, если уже не нашла…
— Что, на девчонку запал? — Филипп сунул пирожок в рот целиком. — А она не дает?
— Не твое дело.
Злость вспыхнула и погасла.
— Не мое, — легко согласился Филипп, — только ты поаккуратней. Девчонка-то с Нижнего города… такая своего не упустит. Увязнешь.
— Я не собираюсь…
Осекся. С какой стати Кейрен должен оправдываться перед этим человеком. Зачем Филипп, прежде не проявлявший особого интереса ни к Кейрену, ни к делам его, пытается притвориться приятелем?
Грязный Фил…
…он ведь не поверил.
Филиппа проверяли, всех, кого приглашают в Управление, проверяют. Кто его рекомендовал? Тормир знает, но скажет ли? Скажет, если объяснить, но… слово девчонки, по которой виселица плачет, против репутации уважаемого человека?
Нет, опасно.
Скользко.
— И что посоветуешь, — Кейрен потянул руку за очередным пирожком. Все-таки матушка расстроится, что он снова всухомятку… и завтра наверняка явится проверять.
Придумает повод.
И лучше бы ей к отцу уехать, он-то привык к этакой ее заботе, только хмурится, ворчит. Но за Перевалом, говорят, опять неспокойно. А у матушки приятельницы.
У приятельниц — дочки.
У дочек — дебют, который никак нельзя испортить…
— Посоветую отдать ее кому другому. Пока ты для нее враг, потому как запер, допрашиваешь…
Кому другому? Не Филиппу ли? Он ведь разбирался со взрывами на пристани, и логично предположить… очень логично.
Своевременно.
— Сам подумай, девчонка поймет, что ее прижало, и что помощи ей ждать неоткуда, кроме как от тебя… и будь уверен, помощь эту она спросить не постесняется. Это пока ты даешь ей носом крутить, вот и крутит. А чуть отойди, так и переменится.
Филипп говорил это в сторону, точно не обращался вовсе не к Кейрену. Интересно, он и вправду считает Кейрена таким глупцом?
Похоже.
Действительно, кто Кейрен таков в его глазах? Прочитать несложно, по поджатым губам, по скупым взглядам, по привычному уже, тщательно скрываемому презрению.
Золотой мальчик, за спиной которого стоит семья. И ведь не скажешь, что неправы. Вот только, быть может, их правота сыграет сейчас на руку. А Филипп к пирожкам больше не тянулся, и ладно, самому не так уж много осталось, но смотрел исподлобья, ожидая. Если промолчать… нет, молчать не следует. Образу стоит соответствовать.
И Кейрен широко улыбнулся, сунул в рот последний пирожок и сказал:
— Возьмешь?
Согласился. Хотя и не сразу… осталось мелочь: дядю уговорить. Почему-то Кейрену думалось, что Тормиру, по прозвищу Большой молот, его задумка очень не понравится.

Глава 33

Кэри хотелось ударить мужа.
Ну или бросить в него чем-нибудь тяжелым. Например вазой. Круглая, массивная, на три четверти заполненная водой, она стояла посреди стола. В вазе мокли астры. Жесткие стебли их облепили крохотные пузырьки воздуха, отчего стебли эти казались посеребренными. Сами же цветы, синие и белые, лиловые, желтые, отражались в зеркалах серебряных тарелок.
И Кэри тоже отражалась в новом своем платье.
И свечи.
И потолок с тяжелым колесом хрустальной люстры.
И даже кусок окна.
Вот только Брокка не было… что изменилось? Он вернулся, как будто… как будто и не было того вечера на двоих, и прогулки в парке, и его возвращения на день рождения Кэри… и даже той утренней встречи, которая длилась недолго.
Прежний.
Холодный. Отстраненный. Равнодушный.
Маску надел и держится за нее… в упрямстве ли дело? Или в том, что он вдруг понял, насколько Кэри лишняя в этом доме.
В жизни.
Вежливый завтрак, когда и вдвоем, но каждый сам по себе. А потом не менее вежливое прощание.
Не жди. Буду поздно.
Дела.
Кэри ногтем сняла с ресниц слезинку. А она так долго готовилась к его возвращению, и вот сидит одна, любуется посеребренными стеблями астр, с трудом сдерживаясь, чтобы не разреветься самым позорным образом.
Нет, плакать она не станет.
Ужин в одиночестве? Кэри не привыкать. И что с ее пустых надежд? Готовилась тщательно? Платье выбирала и перед зеркалом вертелась, убеждаясь, что выглядит должным образом.
Красива?
Возможно. И на ребенка уже не похожа… почти не похожа.
Ей хотелось думать, что Брокк оценит. Она бы поняла, по глазам поняла, ей ведь не нужны слова, Кэри его и так чувствует. А он сбежал. И вряд ли появится.
Надо успокоиться.
Она встала из-за стола, тронула астры — цветы ни в чем не виноваты. Надо… что? Притвориться, будто ей все равно? Или…
…эту гостью Кэри меньше всего хотела видеть. Но когда Фредерик подал визитную карточку, белую, аккуратную, одновременно и сдержанную, и изысканную, Кэри не посмела отказать.
И старый страх, сидевший где-то под сердцем, сдавил его.
— Пусть подадут чай, — дрогнувшим голосом велела Кэри. И почудилось сочувствие в глазах дворецкого, но он не произнес ни слова, поклонился и исчез.
Призрак.
В этом доме полно призраков, что прошлого, что настоящего. И Кэри вот-вот превратиться в одного из них. Нет, она умеет притворяться, когда это нужно.
Держать лицо.
И себя тоже.
Еще есть несколько секунд, чтобы встать перед зеркалом. Оно высокое, в рост Кэри, что хорошо. Вдохнуть и медленно выдохнуть, приказать себе успокоиться, кулаки разжать. Вытащить то, спрятанное в памяти, состояние, когда все будто бы происходит не с тобой.
— Раз-два-три-четыре-пять, — шепотом произнесла Кэри, и пальцами коснулась жестких губ. — Я иду тебя встречать…
Ее.
Чужую женщину, посмевшую явиться в дом Кэри.
…нельзя отдавать то, что принадлежит тебе, сестричка, — Сверр стоял сзади, слишком близко, чтобы Кэри чувствовала себя в безопасности. Он больше не пытался прикоснуться, но держал взглядом. И собственная обнаженная шея казалась беззащитной.
Нельзя отдавать.
Правильно.
— Мы ведь одной крови, — Кэри произнесла это шепотом, касаясь своего отражения. На стекле остались темные отпечатки пальцев. — Одной. Только я не безумна.
Кэри приподняла подбородок, еще раз окинув себя придирчивым взглядом. Быть может, и хорошо, что она столь тщательно готовилась к этому ужину. Девочка?
Нет. Девушка.
Платье строгих линий, оставляет обнаженными шею и плечи. Гридеперлевый шелк оттеняет белизну кожи, которая кажется почти прозрачной. И на ней узором, вязью выделяется цепочка.
Механическое сердце стучит. И прикосновение к нему придает Кэри сил.
Она готова ко встрече?
Пожалуй.
Лэрдис из Титанидов была… яркой.
— Добрый вечер, — произнесла она низким грудным голосом, и огоньки свечей затрепетали, потянулись к гостье, словно желая выразить свое ей почтение.
Высокая.
И стройная с фигурой идеальной, как манекен Ворта. Вечернее платье из нефритовой тафты, которая то отливала ярким золотом, и Лэрдис сама казалась золотой, ожившей статуей, то вдруг гасла, пряталась в мягких складках подола.
— Добрый вечер, — эхом отозвалась Кэри.
Неприлично разглядывать гостью так… долго? Открыто?
Плевать на приличия.
Идеальная талия, и высокая грудь, прикрытая дымкой кружев. Аккуратный воротничок почти касается изящных ушек, и черные жемчужины мерцают, манят прикоснуться. Жемчужная же фероньерка подчеркивает длину этой шеи. Волосы уложены по моде, мирсальской волной, но прическа эта выглядит естественной…
— Ах, милая, — Лэрдис протянула руки, и Кэри, словно во сне, коснулась атласных перчаток. — Понимаю, что явилась не вовремя, без предупреждения…
Почти дружеский жест, и губы целуют воздух у щеки.
Запах лаванды щекочет ноздри.
А белая эгретка в волосах Лэрдис покачивается…
— Но ты, должно быть, слышала, что не в моих привычках ограничивать себя, — Лэрдис разглядывала Кэри жадно, и в льдистых ее глазах виделось… презрение?
Нет, другое что-то.
Раздражение?
— А правила — это так скучно… — Лэрдис не спешила отпускать руки, и Кэри держалась. Соприкасались лишь кончики пальцев да юбки, но и этого было чересчур много.
— Могу я узнать, что привело вас…
— …тебя…
— …что привело тебя в мой дом?
— Твой ли? — Лэрдис резко опустила руки.
— Мой, — с улыбкой подтвердила Кэри. — Прошу, присаживайся. Я распорядилась подать чаю, надеюсь, ты любишь чай?
— Предпочитаю кофе.
— К сожалению, гостей я не ждала, поэтому не знаю, остался ли кофе…
— Помнится, Брокк весьма его любил, — Лэрдис устроилась в кресле.
Золотая холодная женщина.
Враг.
…Сверр ненавидел тех, кто прикасался к Кэри, утверждал, что на коже ее следом чужака остается запах. Это его бесило, и сейчас Кэри как никогда понимала брата.
— Мой муж изменил свои привычки.
— Или тебе так только кажется, — заметила Лэрдис, мило улыбаясь. И плеснула светом алмазная пыль ее эгретки, точно вызов…
Не поддаваться.
У ревности вкус чая, даже не чая — кипятка, который обжигает небо. И Кэри отставляет чашку, заставляя себя дышать.
Улыбаться.
Смотреть. Рассматривать. Притворяться, что этот неурочный визит вовсе не в тягость.
— Кстати, — Лэрдис разглядывает чашку, и Кэри, и комнату, и кажется, внимательный взгляд ее проникает сквозь стены, пробирается в самые потаенные уголки старого дома, — а где мой мальчик?
— Работает…
— Конечно, он всегда так много работал… и ничего-то не меняется, — Лэрдис к чаю не притронулась. Она отставила чашку, откинулась на спинку кресла, а руки положила на подлокотники, поза ее была вызывающе-мужской, но и при этом нельзя было назвать ее нелепой.
— Кое-что изменилось, — Кэри поморщилась.
Язык саднило, да и горло тоже.
— Ты об этой нелепой свадьбе? Брось, милая, когда брак хоть что-то менял? — рука-змея в золоте перчатки. Тонкие атласные пальцы, и невесомая пыльца пудры на них. — Тем более такой.
— Какой?
— Все знают, что ваша свадьба — это попытка Короля сделать хорошую мину при плохой игре. Твой жених от тебя сбежал, вот Король и взял первого, кто подвернулся под руку. Ко всему, Брокк слишком многим Королю обязан, чтобы возражать. Да и для него, если разобраться, ты неплохая партия. Милая домашняя девочка без особых амбиций… простоватая, конечно.
Она говорила это с очаровательной улыбкой, и каждое слово пробивалось сквозь щит отчуждения. А от Сверра спасал… но она хуже. Сверр был безумен, а Лэрдис понимает, что делает.
Но зачем?
Не из любви к Брокку, любовь бы Кэри поняла.
— И я даже верю, что он попытается тебя любить.
— Попытается?
…хорошо бы.
— Конечно. Он ведь должен, а у Брокка гипертрофировано чувство долга… — Лэрдис коснулась свечей, и огоньки скользнули по атласу перчаток, не опалив ее. — Да и есть в тебе очарование юности, способное увлечь… на некоторое время. А потом ему станет скучно.
— Неужели? — Кэри проклинала себя за слабость. Ей нужно ответить.
Едко.
Красиво.
А в голове пустота, и обида, которую Кэри старательно глушит, приказывая себе держаться.
— Скука разрушила куда больше браков, чем измены… — Лэрдис задумчиво провела мизинцем по узору из живого железа. Обручальный браслет ее терялся в кружевной вязи, словно являясь ее продолжением. — Он надоест тебе, а ты — ему… причем ты ему скорее.
— Зачем ты пришла?
Щеки вспыхнули, и это проявление слабости разозлило Кэри. В конце концов, какое право имеет Лэрдис появляться здесь? Говорить подобные вещи? Смотреть так, точно Кэри — существо низшего сорта.
Выродок.
— Услышала, что мой мальчик женился… стало интересно, — Лэрдис поднялась. — И захотелось взглянуть на… королевскую подачку. Не обижайся, но так и есть.
Дышать. Не позволять глухому черному бешенству взять верх. Оно рвется, грозясь выплеснуться волной живого железа, меняющей, уродующей.
…и вот что, значит, испытывал Сверр.
— Все знают, — Лэрдис провела пальцами по щеке Кэри, — что если бы не королевская воля, он никогда бы не женился. Мой мальчик все еще любит меня.
— Или тебе так только кажется.
Ее слова. И Лэрдис вспоминает, она хохочет, ничуть не стесняясь этого слишком громкого, нарочитого какого-то смеха.
— Тебе он нравится. Бедная девочка… мне жаль, — в бледных глазах тонут отблески свечей. — Действительно жаль… ты пока слишком молода, чтобы понять, насколько это глупое бесполезное чувство — любовь.
— Именно, — глухая злость туманила разум, наверное, поэтому Кэри сказала то, чего говорить не следовало бы. — Я молода, но стану старше. И ты тоже… станешь еще старше.
Лэрдис ничего не ответила.
После нее остался недопитый чай и навязчивый аромат лаванды, который привязался к ткани. Платье предало Кэри.
И зеркало тоже.
Она хотела стать красивой? Миленькая, не более того… в ней нет холодной изысканности Лэрдис и, наверное, никогда не будет.
Грязная кровь.
И пустой дом, который не спешит утешить.
— Мой дом, — сказала Кэри, сжимая кулаки. — И мой муж.
А он вернулся поздно, когда многочисленные часы в доме подобрались к двенадцати, и Кэри, заперев обиду, все же сказала:
— Здравствуй.
— Здравствуйте, — отозвался Брокк.
Он принес с собой запах гари и беды, а еще снег на волосах. И Кэри протянула было руку, чтобы снежинки стряхнуть, но Брокк отступил.
— Не надо.
Отвернулся.
— Уже поздно, — он говорил глухо, раздраженно, точно само присутствие Кэри было неприятно ему. — Вам не стоило меня ждать.
— Почему?
Не ответит ведь. Придумает повод промолчать или спрятаться, а Кэри не останется ничего, кроме как смириться. И уйти к себе.
Пустая комната. Кровать и грелка, завернутая в байковую ткань. Простыни согреются, но Кэри все равно будет мерзнуть, гладить в темноте цепочку, слушать шелест медальона, вспомнив, что и этот подарок предназначался вовсе не ей.
— Что я сделала не так?
— Ничего.
Что ж, у него есть право молчать, а Кэри… терпение — главная добродетель женщины. И наверное, ее присутствие и вправду излишне. Она сама — случайность в чужой жизни.
— Постой, — Брокк нагнал в дверях, сжал руку, дернул, разворачивая. — Прости… простите, если я вас обидел.
— Отнюдь.
— Теперь вы мне врете.
— Учусь, — она столько всего о нем знала теперь.
…о том, что он любит блинчики с кленовым сиропом или медом, но с сиропом больше. И пребывая в хорошем настроении, что в общем-то явление нечастое, ест его пальцами, забывая о манерах, правда, ненадолго.
…что газеты начинает читать с последней страницы, на которой печатают гороскопы, хотя утверждает, что звездам не верит.
…что порой, задумавшись, он засыпает, а проснувшись, долго не может понять, где находится.
…что пьет он редко, но предпочтение отдает коньяку, а закусывает его шоколадом, что вовсе не принято.
…что у него идеальный слух и на клавесине он играет почти профессионально…
О да, Кэри столько всего знает о своем муже, но все равно совершенно не понимает его.
— Сложное время, — Брокк отвел взгляд. — Слишком много всего… случилось.
— Неприятного?
— Весьма.
Сжал руку в кулак, и кожа на перчатке натянулась, того и гляди треснут шелковые нити, распадутся швы.
— Мне очень жаль, что я вас огорчил.
Вежливо. И снова равнодушно, а тонкая нить, которая была между ними, натянулась до предела. Еще немного и оборвется, опалив душу ударом.
Уйти, пока не слишком поздно, оставив себе крохи надежды?
Или все-таки… призраком витает запах лаванды.
— Я… не огорчилась.
— Ложь, — он пытался улыбнуться.
— Ложь, — легко согласилась Кэри. — Во благо.
— А разве такая бывает?
— Не знаю. Я… наверное, и вправду плохо воспитана, но… что случилось? — она позволила себе дотянуться до его руки. — Если мне позволено будет знать…
Нет.
Он верит, но не доверяет.
— Дитар стало хуже?
Шаг назад. Не то еще улыбка, не то уже оскал.
— Откуда ты…
— Рассказали и… я подумала, что могу с ней встретиться.
— И как?
— Она очень милая и… мы разговаривали.
— О чем?
Брокк напряжен. И кажется, зол. Возможно не следовало бы говорить, но ведь он все равно узнает, не от Кэри, так от мисс Оливер… и получится, что Кэри не солгала, но умолчала.
— О тебе. И о ней. О ее дочери… от нее пришли два письма, пока тебя не было. И Дитар просила ответить. Ей стало лучше, она… она сказала, что так бывает, когда уже пора.
Стыдно. И от стыда, от собственного любопытства, которое заставило Кэри переступить черту чужой жизни, горят щеки.
— Просила не приходить… и я подумала…
— Дитар умерла.
Эту боль нельзя разделить на двоих. И стереть ее не выйдет. Утешить? Кэри не умеет утешать, да и что бы она ни сказала, прозвучит неискренне.
— Мне… жаль.
— Я успел к похоронам. Я бы мог, наверное, освободиться раньше… точнее не мог, но теперь буду думать об этом. Гадать. Она и вправду была хорошей женщиной.
— Другом?
— Другом, — Брокк выдохнул как-то резко, сквозь стиснутые зубы. — Почему близкие уходят?
— Не знаю.
— И ты…
— Я не уйду.
Ей некуда идти, да и зачем, если он здесь? А Брокк словно не слышит. Отстранился, отступил, вычерчивая между ними расстояние, которое Кэри хотелось бы стереть.
Ждет.
И втянув воздух, хмурится. Неужели почуял лаванду? Кэри открывала окна, просила ветер стереть чужой след, а он остался.
— У нас были гости, — Кэри не хочется признаваться, но ведь расскажут. — Лэрдис из…
Вздрогнул.
Любит? Не любит? Безумное гадание на снежинках, которые все-таки растаяли, и теперь волосы Брокка влажно блестели.
— Зачем? — глухой притворно равнодушный голос.
— Ей хотелось увидеть меня.
Молчание.
Стыд, иррациональный, лишенный смысла, словно вдруг открылась чужая грязная тайна.
— Я, — Брокк отступил на шаг, а показалось, что отодвинулся на тысячу, — постараюсь, чтобы впредь подобное не повторилось.
Обещание, которое — оба знали прекрасно — не выйдет сдержать. И все-таки Кэри верит. Безумно хочется верить, а еще стряхнуть чужой запах с черной ткани его сюртука… пусть лучше дым и горе, но не лаванда. Эгоистично?
Но иногда ведь можно побыть эгоисткой.
— Ты, — Кэри смотрит в глаза, потому что ей безумно важно знать правду. — Все еще любишь ее?
Солжет?
Сбежит?
Что бы он ни сделал, это будет не то, чего хотелось бы Кэри. А Брокк, усмехнувшись, коснулся ее волос, точно заранее просил прощения за боль, которую причинит.
— Не знаю, — сказал он. — И да, и нет, и… не думай об этом. Она не вернется.
Конечно, зачем ей возвращаться, если Лэрдис и не уходила?
— Прости.
Простит, поскольку нет за ним вины. И постарается сделать вид, что все идет, как прежде.
— Мне не следовало касаться этой темы?
— Пожалуй, — согласился Брокк.
И снова молчание. Затянувшаяся пауза в этой игре на двоих. Надо отступить, поскольку еще немного и Кэри сломается. Ей так хочется дотянуться до него, обнять, прижаться щекой к жесткой отсыревшей ткани, вдохнуть запах дыма и самого Брокка. Поймать.
Не отпускать.
Не отдавать никому, но… разве есть у нее подобное право?
А он тоже чего-то ждет, точно дразнит, пусть и не нарочно.
— Ты стала очень красивой, — ведь не то хотел сказать, Кэри чувствует. А что?
— Мне идет?
— Очень. Жемчужная девочка…
…девушка. И женщина.
А для него все равно ребенок. И значит, ее старания пропали втуне?
— Вчера вы…
— Напугал тебя?
— Ничуть.
— Мне нужно было тебя увидеть. Диту хоронили и… я подумал, что ты не будешь против. Мне не хотелось оставаться одному.
— Я рада… я… — что ему сказать, чтобы тонкая нить, существующая — вопреки всему существующая — между ними не разорвалась. — Я очень ждала вас…
— И сегодня?
Брокк ведь знает ответ. Ждала, среди хрусталя, астр и собственных отражений в столовом серебре. Свечей. Надежд. И пустых обещаний, данных самой себе.
— Кэри, — Брокк взял ее за кончики пальцев, бережно, словно опасаясь причинить боль неосторожным прикосновением, — я не хотел тебя обидеть. Но и вправду столько всего и сразу. А сегодня еще кое-что случилось… Ригер…
Это имя заставило нахмуриться.
— …убит.
— Что?
— Ригер убит, — повторил Брокк. Он подвел Кэри к креслу и, когда она присела, устроился рядом на скамеечке. Он больше не пытался отстраниться, и Кэри, дотянувшись до его волос, перебирала влажные пряди, будоражила вплетенные в них запахи.
Снова дым и едкий. Дерево. Сгоревшее мясо, вонь которого вызывает приступ тошноты, и Кэри стискивает зубы. Но хуже всего — такой знакомый, пусть и подзабытый уже аромат крови.
— Мне пришлось разбираться с кое-какими бумагами, — Брокк уперся локтями в колени, а подбородком — в раскрытую ладонь правой руки. Левая же безжизненно свисала, только пальцы поглаживали гладкую шкуру ковра. — А потом ехать на пожар…
Он оправдывался?
Да.
Из-за Лэрдис? Или потому, что Кэри ждала, а он не появился?
— Не совсем пожар, но…
— Как он умер?
— Горло перерезали.
Отсюда и запах крови.
— Он приходил, — Кэри прочертила линию по щеке мужа. — Недавно. Денег требовал и…
Рассказать? Он оскорбится. И расстроится.
— И я дала… триста фунтов.
Брокк рассеянно кивнул и замолчал, думал он о чем-то своем, не спеша делиться мыслями. Он закрыл глаза и, расслабившись, оперся на колени Кэри. Она же, боясь потревожить его, касалась волос осторожно, подушечками пальцев.
Колючие.
И в то же время мягкие. А вода блестит… алмазная пыль на эгретке…
…забыть.
Вычеркнуть и… время ведь есть, сплетенное узором обручальных браслетов, подаренное лишь двоим, и Кэри постарается использовать его.
— Сколько он обычно проигрывал? — вопрос Брокка отвлек от собственных неприятных мыслей. — Кэри…
Он перехватил руку и провел большим пальцем по ладони. Ласка? Нет, просто дружеское прикосновение.
— Я понимаю, что тебе неприятно вспоминать…
Неприятно. Но не страшно, потому как рядом с ним Кэри не боится собственного прошлого.
— Как когда. Пятьдесят. Или сто… двести, когда случалось. Однажды и триста просадил, но это было лишь раз.
— Ему давали в долг?
— Да, но… — она задумалась, перебирая те воспоминания.
Картинки.
Карты рубашками, вычерненными ее страхом и горем.
Короли, тузы и дамы… дамы появлялись изредка, когда игра подходила к концу, и мадам Лекшиц заглядывала в кабинет. Она прикрывала лицо красным веером, и подведенные углем глаза казались черными провалами. Хрипловатый ее смех вызывал у Кэри приступы безотчетного страха.
— Не больше ста фунтов… и в следующий раз он сначала расплачивался с долгами, а уже потом садился играть.
— То есть, трехсот ему хватило бы надолго?
— Пожалуй, — Кэри убрала руку. — Вы думаете, что его убили за долги?
Брокк повернулся и посмотрел снизу вверх, а морщины на лбу стали глубже, и снова хмурится, сильнее прежнего.
— Есть такая версия. Ты не согласна?
Кэри не знала. Никто никогда не спрашивал ее мнения.
— Пожалуй, не согласна.
— Объяснишь?
Если это продлит разговор.
— Большая игра — это не большие деньги, но люди, которые собирались за столом. Я не знаю, кто они… точнее, не знала… и не знаю… недавно вот…
Сложно рассказывать, и Кэри тяготит собственное косноязычие, но Брокк не торопит. И руку не отпустил, гладит чертит линии, словно рисует что-то свое, особое.
Отвлекает.
Кэри вздохнула и призналась.
— Я встретила Полковника и… он действительно полковник.
Сухие слова, отстраненные, за которыми она сама пытается спрятаться. И в них, зыбких, теряется та недавняя встреча, и горечь шоколада, и запахи странного кафе, но в ушах стоит странный голос чуждого инструмента, покорного белолицей красавице.
— Полковник Торнстен, значит, — Брокк почти касается ладони губами, но опомнившись в последний миг, останавливает себя. И руку Кэри отпускает.
Зачем он так?
— Это многое объясняет… и еще больше все запутывает.
Полковник обещал помощь, а Ригера убили.
Кэри ведь сказала, что справится сама и… не поверили?
Оказали услугу?
— Расскажи о них, — Брокк поймал запястье. Он водил большим пальцам по узорам живого железа, не то пытаясь их стереть, не то проверяя, не исчезли ли.
— Что рассказать?
— Все.
Кэри задумалась. Она не так и много знает… полковник вот… нет, не он заинтересовал Брокка. И не Сверр, которого что-то связывало с этими странными людьми.
Мясник?
Неторопливый, ленивый, словно пребывающий в полудреме. Он притворялся безразличным ко всему, происходившему вовне, но это — лишь маска, как и сонный взгляд, и длинные девичьи ресницы, светлые, словно пеплом припорошенные. Однажды Кэри увидела его, настоящего…
…Ригер, раздраженный, забившийся в угол со стаканом виски. Он не пьет, держит, и трезвая его злость прорывается в жестких чертах лица. То и дело задирается губа, обнажая клыки. Ригер не рычит, но… взбешен?
Определенно.
— Успокойся, — Мясник поворачивается к нему вяло, опирается локтем на спинку стула, и эта неестественная поза у него получается расслабленной, ленивой. — Это всего-навсего деньги.
— Ну да, для тебя! — не ясно, что больше злит Ригера, его нынешнее невезение или же везение Мясника, перед которым возвышаются аккуратные башенки фишек.
— И для меня… для него… — он указывает на Дирижера, который подтверждает слова полупоклоном. Сегодня он изменил своей привычке, явившись в полумаске. Иссиня-черный атлас и темные же глаза, которые смотрят недобро.
Бледная рыхловатая кожа.
И нить шрама.
Дирижер, ощутив на себе внимательный взгляд, оборачивается. Но между ним и Кэри вырастает Полковник.
— Хватит языком трепать, — ворчит он, похлопывая двумя пальцами по перчатке, и в жесте этом виден скрытый смысл. — Раздавай.
— Раздавай, — Мясник соглашается. В пальцах он вертит фишку, красненькую, на сотку, и наблюдает, как та переходит с пальца на палец, замирает на мизинце и… катится обратно.
Фишка вдруг оказывается зажата между указательным и средним пальцами, а затем летит в лицо Ригеру и, ударившись в лоб, падает под ноги.
— Ты… — он вскакивает и, ни слова не сказав, бросается на Мясника.
А на плечи Кэри ложатся руки Сверра.
— Сиди.
Она и не собиралась вмешиваться.
Ригер вцепился в горло Мясника, опрокинул на стол, и фишки покатились, посыпались на грязный паркет. Со звоном упал бокал, и на зеленом сукне стола расплылось влажное пятно.
— Ты… — Ригер был в бешенстве. А Мясник улыбался, и была эта улыбка такой знакомо безумной, что у Кэри сердце остановилось.
— Отпусти, — мягко попросил Дирижер.
Узкий клинок скользнул под подбородок Ригера. И тот отступил.
— Он… он меня спровоцировал, — Ригер прикоснулся к шее, размазывая кровяной ручеек. — Ты же видел, что он меня спровоцировал…
Ригер смотрел на Сверра, а Дирижер — на Мясника, из глаз которого исчезло прежнее сонное выражение. И Полковник положил руку на трость, вроде бы небрежно, но давая понять, что вмешается.
Стало вдруг тихо-тихо…

— Он, — Кэри удивилась тому, что говорит она шепотом, — он как будто разрешения спрашивал. Дирижер у… Мясника.
— А тот?
— А тот махнул рукой и отвернулся, точно простил, но… мне показалось, он запомнил. Просто Ригер был нужен… я не знаю, зачем нужен. Они терпели его. Сверр сказал, что терпели. Я… не хотела ничего знать.
— Понимаю.
— И каждый раз старалась забыть, что видела… что что-то вообще видела и…
— И теперь ты думаешь, что тот человек убил Ригера.
Кэри отчетливо помнила и выражение глаз Мясника, холодных, змеиных каких-то, и странную его полуулыбку, и прикосновение к разбитой губе, точно он желал убедиться, что подобное несчастье и вправду случилось. Да, пожалуй, Мясник мог бы избавиться от Ригера.
— Если… если он перестал быть полезен. Дело действительно не в деньгах. Однажды я видела, как Мясник передал Полковнику саквояж, в котором лежали пачки банкнот. Они еще высыпали пачки и пересчитывали, не банкноты, а…
— Я понял.
— И то, что проигрывал Ригер — это на самом деле мелочи, ерунда… Сверр говорил, что иногда приводили людей, которых нужно было зацепить. И не обязательно долг отдавать деньгами. Ригер что-то умел…
— О да, — со странным выражением отозвался Брокк. — Умел. Спасибо.
— Я тебе помогла?
Он коснулся губами тыльной стороны ладони.
— Очень.
— И… — Кэри надеялась, что покраснела не очень сильно, — я не знаю, важно это или нет… но еще мне показалось, что Дирижер… что он намного моложе Мясника. Не спрашивай, почему, но просто показалось…
…жесткий подбородок, тонкие губы.
Шрам.
И пальцы, время от времени прикасающиеся к маске, точно поверяющие, на месте ли она…
Лишь он и Кэри скрывали лица…
— Не думай об этом, — попросил Брокк, поднимаясь. — Доверься мне.
Кэри уже верит.
И ей страшно, что ее веры на двоих не хватит.

Глава 34

Сон без сна. Беспокойное кружение минутной стрелки по циферблату, который в предрассветных сумерках выглядит серым. И бронза цифр потускнела, точно время вовсе исчезло.
…время лечит.
Пустые слова, и знакомая саднящая боль под сердцем. Стыдно признаться. Стоит смежить веки в попытке урвать хотя бы мгновение сна, и перед внутренним взором встает лицо деда. Он хмурится и морщит брови, кривит губы, сдерживая слова.
В последние годы он стал очень осторожен со словами.
Боялся потерять еще и Брокка?
Забавно, но им двоим не было куда деваться друг от друга. И теперь старик вернулся.
— Я рад тебя видеть, — сказал Брокк, откидываясь на кресле. Неудобный подголовник, под затылком ощущается дерево и резьба, завитушки давят, пытаясь проникнуть прямо в мозг, а он, воспаленный, полубредящий, не готов к новой боли.
Брокк видит себя со стороны, беспомощный щенок, забывшийся в подобии сна. Сидит, ноги вытянул, а сапоги не снял. И глина того прифабричного берега застыла жесткой красной чешуей. Она будет осыпаться, марать ковер, но… не все ли равно? Одежда пропахла дымом. И запах воды пробивался, но сквозь него — все та же навязчивая, тяжелая лаванда.
Встать бы. Напиться.
Когда пьешь, становится легче, во всяком случае, ненадолго. Но и пара часов в хмельном забвении — это уже много.
А дед хмурится сильней и молчит. Всегда молчал, до самого последнего дня, но тогда уже Брокк научился читать его молчание. А до того… наверное, его беда, что в мать пошел.
— Чего ты от меня хочешь? — смешно разговаривать с самим собой, и нелепо — с призраком, который существует лишь в воображении. Но сейчас, на переломе нового дня, Брокк готов поддаться слабости.
В конце концов, он имеет право…
На что?
Губы деда шевельнулись, и вопрос прозвучал.
На жизнь.
На счастье, которое не абстрактное понятие, но весьма конкретное, живое, с привкусом хмеля и дурмана, и чтобы голова кругом, а весь мир — прекрасен.
Само совершенство.
И мысли легкие… тогда у него была на удивление ясная голова. И мучила постоянная жажда нового, нет, не совсем мучила, скорее доставляла несказанное удовольствие. Брокк сам себе казался всемогущим, ведь… как иначе, когда она так смотрит.
— Порицаешь? Я ведь тоже живой, — он все-таки поднялся, прошелся, оставляя на ковре след глиняных чешуек. И добравшись до бара, вытащил бутылку.
А и вправду, с чего бы не напиться?
Поводов хватает…
Вернулся в кресло, сапоги все-таки снял, и носки тоже, отсыревшие, пропотевшие. Вытянуть влажные ступни, пошевелить пальцами и рассмеяться без причины. Наверное, он сейчас похож на безумца.
Или и вправду безумен.
— Я живой, дед, а ты мне в этом отказывал… я понимаю, что так было нужно, что… будь я немного другим, у нас бы с тобой все получилось.
Брокк вытащил пробку.
— Я не злюсь на тебя, — он поднял бутылку, салютуя невидимому собеседнику. — Не знаю, возможно, на твоем месте я вел бы себя точно так же… но неужели тебе было сложно хотя бы раз сказать, что я делаю все правильно? Именно сказать, а не…
Он махнул рукой.
Эти разговоры не приносили успокоения, время убивали — это да. А времени еще полно. За окном — серым-серо, и туман, грязный какой-то, затасканный. Точно распотрошили старое одеяло, вывернув слипшийся комковатый пух.
Брокк поднялся, мучимый внезапным приступом духоты, и распахнул створки, едва не вывернув их вовсе. Щеколду, кажется, сломал.
Ничего, завтра починит.
Плевать на щеколду. Туман отчетливо пахнет плесенью… и лавандой.
Простые синие цветы, невзрачные, ей бы подошла царственная роза, из тех, что выращивает Ее Величество… Королева недолюбливает Лэрдис, но мирится с нею.
С нею все мирятся, закрывая глаза на шалости.
Порой пеняя, но… прощают. И Брокк ведь простил.
Любит или нет?
Странный вопрос, который волновал его маленькую жену… девочку? Отнюдь. Ей ведь к лицу то жемчужно-серое платье со вставками нежно-розовой парчи.
Все еще саднит, старая рана, и боль эта мешается с другой, а руку привычно подергивает, и железные пальцы скребут подлокотник кресла. Брокк пытается вернуть контроль, но живое железо не подчиняется.
Он слаб.
Дед всегда подозревал это, чуял, и пытался скрыть слабость.
Маску придумал. И Брокк решил, что эта маска — и есть его собственное лицо. Поверил. Свыкся. А когда треснула, то от него ничего не осталось… и все-таки напиться.
Первый глоток обжигает.
…а ведь опьянеет быстро. Он с утра ничего не ел, но привычно не замечает голода. На кухне наверняка найдется хоть что-то и надо бы сходить, иначе завтра будет плохо, но Брокку лень вставать.
Ковер ласкает босые ступни.
И на колене видно темное пятно. Сажа?
Кто и зачем сжег ту фабрику? В самопроизвольное возгорание Брокк не верил… а ведь в расчетах Ригера было что-то, оставшееся незамеченным. Надо перепроверить.
И вновь все обдумать, пока не поздно.
Завтра. А сегодня есть еще время в волгло-сером тумане, с бутылкой коньяка, наедине с собой и памятью.
Любит или нет?
Он запрокинул голову, прижимая к резьбе, пытаясь сам себе причинить боль, чтобы заглушить иную… Лэрдис.
Зачем она пришла?
Посмотреть на Кэри или… слабая надежда. Бестолковая.
Лэрдис не вернется.
А если…
Брокк поспешно хлебнул коньяка и едва не подавился.
Какая разница, уже не будет так, как прежде. Он ведь помнит и тот разговор на квартире, к которой, несмотря на предупреждение хозяйки, возвращался не раз и не два. Нет, не надоедал, не пытался переступить порог, но останавливался на другой стороне улицы и смотрел, силился разглядеть, что происходит за окнами ее, за заслонами гардин. Представлял ее и… кого-то кроме, другого, более интересного, соответствующего требованиям Лэрдис. И мучительно ревновал, до немого крика, который приходилось запирать в себе, притворяясь равнодушным.
Возвращался к Дите.
Отлеживался. И напивался, как когда-то, а она терпела.
Уже не любовница — друг, которого не стало.
— Забудь, — говорила Дита, понимая, что требует невозможного. — Она тебя не стоит.
— Или я не стою ее?
Вопрос, на который он так и не нашел ответа.
Найдет ли?
Лэрдис… были ведь случайные встречи уже после расставания, — Город не так уж велик, а королевский дворец и вовсе тесен. Равнодушные взгляды и вежливые слова.
…позвольте выразить свое восхищение…
…пригласить вас…
…прекрати меня преследовать…
Недовольство, которые ощущается ярко. И злость. Он вовсе не преследует, но как отвернуться, когда она рядом?
Уйти.
Забыть и жить дальше. Утонуть в треклятой работе.
Слабость?
Пожалуй, но сегодня до отвращения тянет потакать собственной слабости. И Брокк снова пьет, давится горечью.
Гори все ясным пламенем…
…а Олаф вовремя появился. Два пожара и две встречи. Презирает? Пускай, сегодня Брокк сам себя презирает, и в этом есть что-то упоительное. Наконец, он таков, каков есть на самом деле — ничтожество.
— Ничтожество, — повторил Брокк заплетающимся языком, и отсалютовал бутылкой собственному отражению в мутном стекле. Не зеркало, хотя похоже.
И все-таки за что Ригера?
Не за долги, очевидно. Три сотни спустить легко, но и у него хватило бы ума сначала рассчитаться за прошлое, а там и за новой подачкой явиться.
Кэри, девочка с коньячными глазами, которая желает знать… а ответа нет. До чего же все запуталось, невыносимо просто. Думать тяжело. Никогда еще прежде не было настолько тяжело думать. И посоветоваться не с кем. Старик вот молча слушал, мял пальцами подбородок, тянул тощую в складках кожи шею и вздыхал.
В последние годы опасался говорить что-либо.
А мог бы… хотя бы раз.
Нет, определенно, Брокк сегодня набрался. Или еще вчера? Дни неправильно резать по полуночи, в темноте возможно спрятать уходящее время. Почему не в полдень? Одна минута, и день становится следующим. Муть в голове, тяжелая, неприятная.
У Рига имелся мотив. Он ведь ненавидит брата, а история о нелюбви… или о любви? Чем не повод избавиться. Сначала использовать втихаря, а потом… да, получилось бы.
Но расчеты те Ригер делал не для себя, слишком аккуратно все… для него аккуратно. Собственные эксперименты он предпочитал ставить на ходу.
Кстати, и вправду ведь на эксперимент похоже.
А остальное — на зачистку, когда тот, кто стоит за спиной Ригера, успел собрать данные и понял, что те люди, да и не люди тоже — помеха. Отработанный материал.
Надо запомнить.
Кейрен охотно выслушает и эту бредовую теорию. Он вежливый и почти приятель, насколько у Брокка вообще есть приятели. А ведь нет и никогда не было. Дом пустой, и учеба только… гувернеры… воспитатели… даром, выходит, время тратили.
Смеяться горько, и язык жжет. Брокк попробовал почесать его о небо, но жжение не прекратилось. Что с ним?
Алкогольная интоксикация.
Он читал об этом в журнале, и еще пагубном влиянии алкоголя на печень. А вот нервы он успокаивал, во всяком случае, из всех рецептов от бессонницы Брокку больше всего нравился тот, который основан был на бренди. Нет, засыпать не помогал, но бодрствовать было всяк веселей.
Снова мысль потерял. Рвутся они, что старые нити.
Ригер… точно, Ригер. И расчеты.
Инголф уверял, что заказывал Ригеру… почему он, а не братец? Тот ведь тоже аккуратен и куда как более обязателен? Спросить? Соврет ведь.
Самолюбивая сволочь.
Мог бы убить?
Нет, Кейрен уверен, что убийца был человеком. А Инголф не снизошел бы до сотрудничества с людьми. Параноик несчастный. И не только ведь он.
Какой безумный-безумный мир. Чума притаилась на борту проклятого корабля, который вот-вот раскопают, но будут осторожны, потому что Королю не нужны пустые земли. И королевство не выдержит очередного кризиса… сейчас.
А потом?
Чуму посадят в клетку… как огонь. Истинное пламя, которое доверчиво шло к Брокку, оставляя в его руках частицы себя. И тоже ведь спрятал в стеклянной темнице. А оно вырвалось, помимо воли Брокка вырвалось. И с чумой будет точно также.
Надо их остановить.
Кого?
И как? Что он знает, помимо слухов? Но слухи опасны. И чрезмерное знание тоже. А Король велит не думать о том, о чем думать не следует. В конце концов, разве нет у Мастера иных забот?
Есть…
Лэрдис появилась. Она пришла, а Брокка не было дома, зато была девочка с желтыми глазами, которая притворяется его женой.
Или другом.
Но на самом деле к ней тянет. Быть может, потому что в доме давно не было женщин? Эйо не в счет… она тоже ушла. Все уходят, и пора бы уже привыкнуть, а он все мается, мечется.
Бестолковый.
И Брокк, выпустив бутылку, которая покатилась, оставляя на светлом ковре темное пятно разлитого коньяка, вцепился в волосы, дернул.
— Уймись, — велел сам себе. — И проспись. А потом… что-нибудь да будет.
Он добрался до кровати, рухнул, зарывшись лицом в мягкие пуховые подушки. Отключился сразу. И сны были мутными, тяжелыми. Брокк пытался вырваться, объяснить что-то, но лишь цеплял пересохшим языком зубы. А потом появилась Лэрдис, белая, как вылизанная дождем парковая статуя.
— Замерзнешь, — сказал ей Брокк. А она рассмеялась и, наклонившись к самому лицу, коснулась губами губ. И он потянулся навстречу, боясь, что она исчезнет.
Обнял.
Притянул к себе, сдавил, и желая причинить боль, и боясь обидеть, понимая, что находится во сне, и женщина, черты лица которой плавились, — такой же призрак, как и дед. И ее-призрака он волен оставить.
Поцеловать.
Зло, выказывая обиду. И нежно. Укусить. Отпустить, снова привлечь к себе. Скользнуть губами по влажноватой от слез щеке, утешить, попросить прощения, не словами, но мягким касанием. Отвести с лица растрепавшиеся волосы, которые пахнут земляникой…
…белые…
И сон рассыпался. Со снами так бывает, когда они выворачиваются, оставляя пряное послевкусие несбывшейся мечты. А нынешний обманул.
Брокк, не в силах скрыть разочарования, оттолкнул женщину, которую только что целовал.
…белые волосы, коньячные глаза.
Что она здесь делает?
— Простите, — голос звучал хрипло, надсажено.
Кэри ждала.
Извинений? Наверное. Нажрался, как скотина, а потом полез к ребенку… не понятно, что этот ребенок здесь делает. И сегодня все еще более запутанно, чем вчера.
— Я не думал, что это вы…
Не то следовало сказать.
— Понимаю, — Кэри вздернула подбородок, — вы думали, что это не я.
Голос дрогнул. И показалось — расплачется, но нет, только желтые глаза погасли.
— Простите, что побеспокоила, — ровный спокойный тон. — Но полковник Торнстен настаивает на немедленной встрече с вами. Он ждет вас в янтарной гостиной.
Она отвернулась.
— Кэри…
— Да?
Прямая спина, а волосы и вправду растрепались, и прядка свернулась на плече. Светлый завиток, мягкий. Так и тянет коснуться. Обнять. Успокоить.
И она позволит, но… что будет дальше? Да и выглядит Брокк сейчас отвратно. Грязный, взъерошенный и с крепким духом коньячного перегара.
— Подобное не повторится. Клянусь.
— Да, конечно.
Равнодушный ответ, в котором читается обида. И все-таки она уходит, его девочка в светлом платье…
Проклятье.
Ничего. Он как-нибудь разберется… потом. Сначала протрезветь и встретиться… полковник Торнстен. Паршивая овца Великого дома, правда, вряд ли в Городе найдется кто-то, кто скажет это, глядя в глаза. У Полковника хорошая память.
Зачем он здесь?
Та встреча и его обещание. Полковник славится тем, что держит слово, и значит, Кэри ничего не угрожает, но знает она слишком много.
…и деньги.
Саквояж, набитый пачками банкнот. Много?
Пожалуй. Нерационально носить деньги саквояжами, чек выписать проще, но, быть может, у тех, кто платил, не было чековой книжки? И за что платили?
Безумный мир.
И сам Брокк — часть его. Надо протрезветь, хотя бы немного. И переодеться. Умыться. Времени нет. У Кэри прощения попросить, так, чтобы действительно простила.
Брокк вздохнул и потрогал голову, которая вроде бы довольно прочно держалась на шее. Все, хватит себя жалеть, работать надо. И он, добравшись до ванной комнаты, стащил одежду, скомкал, швырнул на пол. Вывернул на себя кувшин ледяной воды, стиснув зубы, чтобы позорно не заорать. Холод опалил кожу докрасна. А рубцы на левой руке стянуло резкой диковатой болью, сжались с беззвучным скрежетом пальцы.
Дышать. И наклонившись, сунуть голову под воду. Терпеть. Дышать, отплевываясь, отфыркиваясь и ловить струйки губами, силясь утолить жажду.
Выбраться.
Вытереться насухо, наспех.
Одеться. И пригладив взъерошенные, стоящие дыбом, волосы, выйти из комнаты. Он не трезв, но в сознании, разговаривать, во всяком случае, способен. Только руку по-прежнему дергает, но пройдет. Так случается: выпивка ослабляет контроль, и тонкие нити живого железа рвутся, опаляя нервы. Ничего, срастется наново.
Полковник удобно расположился в кресле, а напротив, непозволительно близко, сидела Кэри.
И улыбалась.
Так искренне, так… очаровательно.
Не Брокку.
Полковник что-то рассказывал, размахивал рукой, вырисовывая в воздухе фигуры, и негромкий мягкий голос его царапал приятной хрипотцой. Вот он наклонился, произнес что-то — Брокк не расслышал, что именно — и словно невзначай коснулся ее рукава.
А Кэри рассмеялась.
Весело. Легко.
И тут же спохватилась, прикрыла губы ладошкой, но глаза ее сияли ярко, и сама она, окруженная солнечным светом, светилась.
— Добрый день, Мастер, — Полковник поднялся и руку подал. — Рад, что вам стало лучше.
В этих словах, в самом рукопожатии, излишне осторожном, почудилась насмешка.
— Добрый день.
— Ваша очаровательная супруга сказала, что вы не совсем здоровы.
— Был.
— Она волновалась, — Полковник Торнстен не спешил убирать руку. — Впрочем, мои дражайшие сестрицы тоже постоянно пребывают в волнении. Им кажется, что моя работа вредна для здоровья. И не могу сказать, чтобы они вовсе были не правы.
— Думаю, — Брокк меньше всего хотел обсуждать сестер полковника, а уж тем паче — его работу. — Беседу стоит продолжить в моем кабинете.
Возникло иррациональное желание выставить неудобного гостя.
Запереть дверь.
И жену тоже запереть.
С этим хрупким кружевным воротничком, от которого на шею ее ложится кружевная же тень. С пуговками квадратными числом семь. С тонкой лиловой полосочкой, прочертившей темно-зеленую плотную ткань платья. С белым завитком, касавшимся мраморной щеки.
С запахом земляники.
И обидой, что притаилась на дне янтарных глаз.
Брокк сумел бы все исправить, он пока не знал, как, но постарался бы…
— Ходят слухи, что брак этот вас тяготит, — Полковник Торнстен первым нарушил молчание. Он осматривался, не скрывая своего интереса, впрочем, как знать, был ли тот искренним, либо же очередной маской.
— Вам так интересны слухи?
— Конечно, — Полковник сел и вытянул ноги, трость же, белую, с золоченым излишне пафосным набалдашником, прислонил к столу. — Вы не представляете, сколько всего полезного знают сплетники, сами того не ведая, как бы парадоксально это ни звучало.
— И вы явились сюда проверить?
— Отнюдь. Хотя сейчас я имел возможность убедиться, что слухи врут.
Он замолчал, разглядывая Брокка.
Паршивая овца?
И вправду. Бастард, признанный домом, но… его и вправду за человека принять можно. Высокого, чрезмерно костлявого, но все же человека. И полковник всячески подчеркивал это сходство.
— Есть надежда, что мои дети будут более соответствовать породе, — светским тоном заметил он, принимая бокал. — А вот вам бы от выпивки я рекомендовал воздержаться. Кажется, это расстраивает вашу юную супругу.
Брокк и без совета воздержался бы.
Светский визит. И Полковник подчеркнул это, в кои-то веки выбравшись из мундира, хотя поговаривали, что и ночная рубашка его была скроена по форме.
Злословили.
Ему к лицу костюм из светлой шерсти, скрывает и худобу, и общую несуразность фигуры — узкое, какое-то веретенообразное тело с непомерно длинными конечностями, словно скроенное наспех.
— Моя жена…
— Очаровательна. И в чем-то наивна, несмотря на то, что ей довелось пережить, — улыбка исчезла. И пожалуй, она непривычна этому лицу, оттого полковник трет щеку, стирая след. — Вы ведь в курсе… некоторых ее тайн?
— Да.
— В частности меня интересует та, которая касается заведения одной… дамы.
— Да, — Брокк все-таки сел. В ушах шумело, но странным образом шум этот не мешал. — Кэри рассказала мне об игре. И игроках. О вашей с ней недавней встрече тоже.
— Хорошо, — полковник Торнстен бокал отставил, не притронувшись к выпивке. И словно извиняясь, произнес. — Привык к трезвой голове, знаете ли. С моей работой легко переступить грань… а на пьяную голову и вовсе себя потерять. Не хотелось бы.
— И ваша работа привела вас…
— К мадам Лекшиц. Да. Мастер, я нахожусь здесь и сейчас с ведома и разрешения Короля. Он полагает, что вы в достаточной мере благоразумны, ко всему способны хранить тайны, что, в общем-то логично, ведь ваша собственная работа накладывает отпечаток.
Брокк кивнул. Предупреждение, высказанное весьма вежливо, церемонно даже.
— В таком случае хочу прояснить некоторые… моменты.
Полковник поднялся и заложил руки за спину. При том спина его выгнулась, а шея вытянулась. Он упер подбородок в грудь, набычился, и на затылке проклюнулись шипы живого железа.
Пусть полковник Торнстен и походил на человека, но обманываться не следовало: кровь Высокой меди была жива в нем.
— Война шла не только за Перевалом, — он остановился у окна, нимало не заботясь, что стоять спиной к собеседнику невежливо. — И не только с альвами. Люди… здесь, в Городе, людей в двадцать раз больше, чем нас.
— Тоже полагаете, что они представляют угрозу?
— Тоже? Что ж, я не полагаю, я знаю. Проблема эта появилась давно, но война лишь усугубила ее. Война забирает ресурсы, даже вы должны были это ощутить, Мастер. И я, и многие другие, но люди… им пришлось сложнее всего. Цены на хлеб выросли втрое. На крупу и масло — вдвое. О мясе я не упоминаю, поскольку большая часть тех, кто живет в Нижнем городе попросту не могут позволить себе покупать мясо. Добавьте к этому дефицит. И безработицу.
Полковник провел ладонью по откосу.
— Вам ведь доводилось бывать в Нижнем городе?
— Проездом.
— Нищета. Созданная нами же нищета. И нас же грозящая уничтожить. Парадоксально, но после войны легче не стало. И не станет. Наши заводы работали на армию, в которой больше нет нужды, во всяком случае, не в такой, как была. А сокращение армии, как вы понимаете — это уменьшение расходов на ее содержание, и как следствие — прежние государственные заказы, позволявшие жить многим, уйдут.
Брокк кивнул, пусть бы полковник и не мог видеть его.
Люди.
Снова люди. И призрак чумного «Странника», который уже вовсе не казался плодом воображения. Если он и вправду существует, то…
— За последний год число нищих выросло в полтора раза. Да и не только их. Шлюхи. Воры. Грабители. Мошенники. Весь тот сброд, который регулярно вычищают с улиц… вычищали.
Полковник дернул плечом, точно сбрасывал руку невидимого собеседника.
— Скоро наша судебная система захлебнется. У нас уже не хватает тюрем, даже с учетом того, что были введены еще две. И три тюремных баржи. В Совете предлагают расширить перечень… особо тяжких преступлений, решать проблему с помощью виселицы. Но помилуйте, даже я понимаю, что нельзя вешать за украденный кусок хлеба. И нельзя отпускать, потому что милосердие в данном случае будет синонимом слабости.
— И что вы сделали?
— Не только я, — полковник все же обернулся. — Но верно сформулировали… вы ведь слышали о старом способе борьбы с крысами? Когда десяток их садишь в бочку и ждешь. Выживет самая сильная. Самая свирепая. Сумевшая победить и сожрать остальных. Крысиный король…
Он не улыбался, скалился, а живое железо чертило узоры на худом его лице.
— Вы его создали?
— Именно, Мастер. Создали. Мы помогли… вернее, я помог… за плату, естественно. Эти люди не поверят в добрые намерения, а вот купить кого-то — дело иное. И я продался. Признаюсь, что стоил недешево.
Снова насмешка, но уже над собой.
— И что вы делали?
— Бросьте, Мастер. Конкретика вам ни к чему, а лишние знания — лишние печали… многое делал… но я не вредил детям Камня и Железа. Что до людей, то… со своей совестью я как-нибудь договорюсь. Она в последнее время на редкость сговорчивая дама. Главное, что наш король стал главным в этом городе. Без его ведома и благословения не мог работать ни вор, ни шлюха, ни нищий… контролируемое безумие лучше бесконтрольного.
Пожалуй, эту тайну Брокк согласился бы вернуть ее владельцу.
— Молчите, Мастер? Правильно, вам ли не знать, что нельзя пройти болото, в грязи не извозившись… надеюсь, я разрешил ваши сомнения?
— И Король…
— Поручится за остатки моей чести, — Полковник вернулся в кресло и накрыл ладонями набалдашник трости. — То что я делаю, я делаю во благо королевства.
— Моя жена…
— С моей стороны ей ничего не угрожает, но… будет лучше, если вы с ней некоторое время поживете за Перевалом.
— Ваш крысиный король вышел из-под контроля?
— Наш крысиный король исчез, — Полковник поднялся. — Полагаю, он допустил весьма королевскую ошибку — поверил, что всемогущ и почти бессмертен. А вот его преемник… боюсь, у него собственные планы.
— И вы не в состоянии его остановить?
— Увы, — Полковник поклонился. — Как остановить того, чьего лица ты не видел? О ком не знаешь ничего, разве что в картах ему везло. Ему всегда нечеловечески везло. А у него хватало наглости и ума использовать это везение.
— Тот, который в маске…
— Верно, Мастер. Но выбросьте его из головы. Это действительно не ваша война. Мы… разберемся.
— Но пока нам лучше уехать? — шум в голове исчез, да и вообще мысли были на редкость ясными, четкими.
Увезти Кэри.
Спрятать. Защитить. И переждать.
Придумать повод просто… она ведь хотела увидеть море. И в Долине ей должно понравится, там климат мягче… и быть может, у Брокка выйдет показать ей драконов.
— Весна, Мастер, — Полковник стер со щеки капли живого железа, — думаю, к весне все успокоится… так или иначе. Если, конечно…
Замолчал.
— Договаривайте уже.
— Если новый король не хочет войны.

Кэри была в гостиной. Сидела у окна, склонившись над вышивкой. Серебряная игла тянула алую нить, оставляя на ткани ровные аккуратные стежки.
Хрупкая его девочка.
Думает о чем-то своем, и заглянуть бы в ее мысли хоть краем… а лучше не стоит, ведь если думает о недавнем госте, если вспоминания о нем заставляют улыбаться, то будет больно.
Уже больно, хотя ведь Брокк держался от нее в стороне, а не вышло.
Задела.
Иголка вдруг выскользнула и ужалила в палец, и Кэри выругалась.
— Леди не используют такие слова, — с упреком произнес Брокк. — Разве что повод весомый.
Она сунула палец в рот и посмотрела исподлобья.
— Простишь?
Весеннее яркое платье, которое ей несказанно идет. А руки по-зимнему холодны, и Брокк прижимает ее ладонь к своей щеке.
— Вот, — он протянул мраморную розу. У него прежде получалось работать с камнем и, выходит, руки еще помнят, обе, даже та, в которой не осталось памяти.
— Это… мне? — Кэри коснулась тонкого стебля осторожно, словно опасаясь сломать.
— Тебе.
Зимний цветок, снежный, но не растает по весне.
— Пожалуйста…
— Спасибо… она как живая.
— Я старался.
— И спасибо, — встав, она коснулась щеки губами, сухими и мягкими, и отпрянула, прежде чем Брокк успел хоть что-то сделать. — Я… мне хотелось тебя разбудить… я больше не буду.
Это было не то обещание, которое Брокк хотел бы услышать.
— И… вот, — она достала что-то из корзинки. — Я знаю, что у людей другие обычаи… и что принято делать после смерти, мне это кажется жутким совершенно… но я подумала, что ты будешь рад… и уговорила ее.
Кэри сжала розу в ладонях, защищая не то от Брокка, не то от холода.
Дагерротипы.
Три карточки. И Дитар выглядит почти молодой, почти красивой, почти такой, какой Брокк запомнил ее.
— Я знаю, что тебе будет не хватать ее, — Кэри поднесла розу к губам. Цветок отражался в желтых глазах ее. И Брокку почудилось, что он слышит веселый смех Дитар.
Она бы назвала его глупцом.
И трусом.
Наверное, была бы права.

Глава 35

Час к часу.
День ко дню.
В каменном мешке время идет иначе. И Таннис, лежа на узкой кровати — ей принесли целых два матраца и стопку одеял — смотрит за пламенем. Лампа масляная, начищенная до блеска, с узким стеклянным колпаком, самую малость опаленным. И огонек танцует на фитиле, то истончаясь до рыжей тонкой нити, точно порываясь сбежать, то вдруг опадая, распускаясь цветком.
…в том палисаднике расцвели тигровые лилии. Крупные, с восковыми тяжелыми лепестками. Их покрывали бурые точки, словно веснушки.
— Не трогай, — буркнул Войтех, дергая Таннис за руку, — потом от пыльцы не отмоешься.
Она же ослушалась, слишком уж хороши были цветы. А пыльца и вправду липкой оказалась, въелась в пальцы, на три дня окрасив их вы рыжий, лилейный колер, и Велька посмеивался, что, дескать, теперь у Таннис пальцы точь-в-точь, как у старика Шутгара…
…где сидел Велька? В этой вот камере, которую Таннис за прошедшие дни успела изучить.
Или там, за решеткой, где и места больше, но все на виду.
Плакал ли он?
Таннис порой хотелось. Слезы подкатывали к горлу, застревая тяжелым комом, который мешал дышать, и она, переворачиваясь на живот, впиваясь пальцами в соломенную подушку, заставляла себя делать вдох. А потом и выдох.
Нет, Велька не плакал, небось, подшучивал, что, кому суждено на веревке мотаться, тот не утонет, а вот Войтех, наверняка, молчал… или нет, мерил шагами камеру, скалился на полицейских… и сотрудничать не стал бы?
А Таннис вот…
…Кейрен появлялся каждый день, более того, по его появлениям Таннис и считала дни. Он приходил, приносил с собой складной стульчик, который ставил вплотную к столу, а из сумки вынимал стопку бумаги и чернильницу. Массивная туша самописца — его Кейрен принес, да так и оставил в камере, распрямляла суставчатые лапы, точно отряхивалась и суетливо перебирала листы. Само это создание, не живое, но и не мертвое, внушало Таннис неясное отвращение. И после ухода Кейрена, когда самописец замирал, Таннис следила за ним. Все казалось — оживет, перевалится, упрется острыми металлическими коготками в камень и поползет к ней…
И ночью она спала вполглаза, прислушиваясь к тому, что происходит рядом. Наверное, если бы она рассказала об этом своем нелепом страхе, Кейрен забрал бы самописца, но… Таннис молчала.
Справится.
Остальные ведь справлялись, и она не хуже…
Она слышала, как проворачивается ключ в замке, успевала сесть и кое-как пригладить складки платья, поправить чепец, изобразить улыбку.
— Доброе утро, — говорил Кейрен, отводя взгляд. — Я тебе завтрак принес.
— Спасибо, я уже завтракала.
А он все равно ставил на стол плетеную корзинку, прикрытую льняной салфеткой. И с вышивкой ведь…
— Может, тебе потом захочется.
— Может, и захочется.
Накрахмаленная до ломкости скатерть. Темные тарелки… Свежайшие булочки, и желтое сливочное масло, и сливки в высоком глиняном кувшинчике. Крохотная баночка с джемом…
…шоколад, и не тот, что продавался в Нижнем городе. Шкатулка из лозы и шелковая подложка, четыре гнезда и четыре конфеты, каждая завернута в золоченую хрустящую бумагу и перевязана ленточкой…
— Прекрати, — попросила Таннис в первый раз. А Кейрен вздохнул:
— Прости, но так надо. Я ведь тебе объяснял.
Объяснял.
Словами. И на деле запер в каменном колодце, откуда один выход — на помост, а уж там Таннис ждет не дождется конопляная вдова, и все слова, все подарки — не для Таннис, но для собственной его совести. Хотела сказать, но промолчала.
И к завтраку не прикоснулась.
А он, придя на следующий день, огорчился.
— Таннис, — Кейрен стал чужим. Белый костюм. Запонки с черными камнями, дорогие, папаша Шутгар рад был бы подобному товару… и булавку для галстука оценил бы… и часы новенькие, с гравировкой на крышке… — Послушай меня, пожалуйста.
Слушает. В камере все равно больше нечем заняться.
И сбежать от него не выйдет.
Здесь кое-как получается развернуться, но он все равно всегда рядом. Касается ладоней, словно невзначай, и хмурится, когда Таннис руку отдергивает, прячет за спину.
— Ты ценный свидетель…
…и да, был допрос.
Вопрос за вопросом, пока не пересохло в горле, а Кейрен заставил выпить остывшего чаю, и продолжил. Его интересовало все.
Грент и монограмма. Патрик с его семьей… Томас… и прочие, пусть бы Таннис не знала людей, но полицейский художник спешил рисовать портреты. Он поглядывал на Таннис с интересом, и это отчего-то злило Кейрена. Он становился грубым, а в голосе прорезались рычащие ноты.
А когда художник ушел, допрос продолжился.
Старый дом.
И встречи. Мелочи, вроде цвета ботинок Грента или куртки его. Она не помнит, какие на ней были пуговицы и имелась ли на них надпись. Про носовые платки тоже ничего сказать не может. Кейрен упорно, не щадя ни себя, ни ее, вытягивал мельчайшие детали.
Выворачивал наизнанку.
И когда, в тот первый день, ушел, Таннис без сил забралась под одеяла, она не спала, лежала с открытыми глазами в темноте.
Нет, Кейрен оставил лампу и высокую бутыль с маслом, и ужин, заботливо прикрытый той же льняной салфеткой… и даже книги принес, сказав:
— Чтобы не скучала.
Но у Таннис не осталось сил, и все прошлое, казалось бы, пережитое, вдруг вернулось. Вспомнилась мамаша с ее недовольством, ведь права была… куда Таннис полезла? К лучшей жизни? А бывает ли она, эта лучшая жизнь, чтобы не в мечтаниях, но наяву?
Она не спала, пребывая в некой странной полудреме, в которой явно слышался мамашин скрипучий голос. И судорожный кашель отца, который пробовал возражать, но получалось слабо, и Войтехов смех. Стоит открыть глаза, повернуться, протянуть руку, скользнув пальцами по холодной коже его куртки.
Не открывала, но поворачивалась, протягивала, ловила пустоту и прятала озябшую дрожащую ладонь под одеяла. Ворочалась.
Вставала.
Ложилась. И вновь вставала, ходила по камере, разговаривала сама с собой, пусть бы и горло драло так, что ясно становилось — еще немного и разболится. А завтра ведь снова Кейрен, и вопросы его… и придется отвечать, делать вид, что… плевать.
Она все-таки легла и даже уснула, сама не зная, как долго, а поднялась, когда в дверь постучали, и в окошке, решеткой забранном, возникло сонное лицо надзирателя.
— Воды принести? — поинтересовался он, и по голосу Таннис поняла, что лучше бы ей отказаться, но врожденное упрямство подтолкнуло ответить:
— Принеси.
Как ни странно, вода была даже теплой, а помимо ее и таза, почти нового, разве что слегка сбоку примятого, ей и мыло подали, и зубную щетку, и даже порошок зубной и отнюдь не из толченого мела. Полдюжины склянок с кремами…
…и духи в темном узком флаконе.
А вечером притащили массивную жаровню, которая нагревалась без углей.
О да, Кейрен заботился о своей свидетельнице.
Вот только забота эта…
— Почему ты ничего не ешь? — сегодня он не спешил раскладывать свои бумажки, и оживший самописец бессильно водил лапами по чистому листу. — Таннис, это глупо.
Как уж есть.
Не нужны ей подачки.
— Да, я могу тебя вывести. Снять номер в гостинице. Или сразу квартиру. Я даже могу поселить тебя в своей…
— Спасибо большое, обойдусь как-нибудь.
— Ты злишься, — он водил пальцем по кромке лацкана. — И у тебя есть на это все причины, но, Таннис, подумай сама, как долго ты проживешь вне этой камеры? Да, к тебе приставят охрану…
Кейрен отвернулся и, сняв с корзинки салфетку, положил на стол. Вытащил бутылку темного стекла. И фарфоровую пару, ту самую, которая осталась от леди Евгении, и значит, вещи Таннис не пропали. И быть может, деньги тоже целы?
Она решительно наступила на горло благодарности: обойдется.
— Но охрана… сама по себе ненадежное дело. Таннис, ты знаешь много и, я бы сказал, слишком много. Не только об этом деле, но и… вообще слишком много. Если тебя захотят убить, то найдут способ.
— Тогда и здесь достанут.
На столе появилась пузатая вазочка с тремя астрами. И сливочник. Креманка с вареньем… серебряные ложечки… булки с кунжутной посыпкой…
— Достанут, — не стал спорить Кейрен. — Но… давай ты для начала поешь?
— Не хочу.
— Ложь, — он подал руку. — И ведь сама понимаешь, что глупо дуться. Не собираешься меня прощать? Не надо. Только себя не наказывай. Я же хочу, чтобы ты нормально питалась… и блинчики, между прочим, я сам пек. По-моему, получились отменными.
Полупрозрачными, кружевными с очаровательно хрустящим краем. Кейрен положил один на тарелку, нахмурился:
— Все-таки остыло, но…
Зачерпнув мягкое масло, он выложил на блин, размазал.
— Джем или мед?
Запах меда дурманил… кормили внизу не сказать, чтобы отвратно, случалось Таннис пробовать и более мерзкий супец, но вот баловать не баловали.
— Мед, — решил Кейрен. — И ледяной чай. К сожалению, горячий не получилось пронести. А конфеты возьми с собой, пригодятся.
— Куда?
— Заговорила, — он наклонился и поцеловал ее в макушку. — Чепец дурацкий. Зачем ты его носишь? Тебе совершенно не идет.
Таннис заставила себя глубоко вдохнуть и проглотить те слова, которые уже готовы были слететь с языка. И блинчиком их закусила. В самом деле хороши.
Нежные.
Мягкие. И мед свежий, сладкий до приторности. Но мятная прохлада чая сладость уравновесила. И в конце концов, Кейрен не виноват, что все так бестолково выходит.
…он жаровню принес.
И корзинку с рукоделием, чтобы Таннис не скучала. Откуда ему знать, что она представления не имеет о нитках, иголках и крючках…
— Ну как? — Кейрен следил за Таннис с явным интересом.
— Готовишь ты лучше меня, — вынужденно призналась она.
— Я тебя научу, честно! Только не злись…
Таннис постарается.
— Ну… — он опустился на колени. — Что мне еще сделать? Хочешь, я тебе хвост погладить дам?
— И кисточку?
— Кисточку — всенепременно… куда ж без кисточки-то… ты кушай. Вот сливки и… да, клубника.
— Осенью?
— Для тебя и осенью. Она сладкая, попробуй.
Против клубники Таннис не устояла. А Кейрен, глядя на нее с непонятным умилением, продолжил:
— Послушай меня внимательно. Сейчас ты доешь и мы выйдем…
…за дверь, которая еще недавно представлялась непреодолимым рубежом. За решетку… и по узкому коридору меж странно опустевших камер. Вверх по лестнице, и Кейрен придерживает за локоть, а Таннис пытается не запутаться в юбках. Все-таки в штанах ей было удобней.
…куда подевалась охрана?
И лестница незнакома, узкая, темная и бесконечная.
Очередная дверь, которую Кейрен открывает своим ключом, и тянет Таннис в боковой проход. Он молчит и знаком приказывает молчать ей. Тесный коридор. Снова дверь. Аза ней комната и странная. Окон нет, но Кейрен зажигает газовые рожки, и свет их яркий почти нестерпим.
— Сейчас привыкнешь, — Кейрен говорит шепотом.
Зеркало во всю стену, а в зеркале отражается высокая женщина в нелепом буром платье и скособоченном чепце.
Она сама, что ли?
Жуть какая… и ведь знала, что не красавица, но…
Таннис поспешно отвернулась от зеркала. Противоположную стену занимал шкаф. Гладкие дверцы, узорчатые ручки, обвитые широким атласным поясом. И бахрома опять же. Куда она попала? Кейрен не мешал осматриваться и пояснять что-либо не спешил. Обои в узкую зеленую полоску. И массивный диван, обтянутый бурой кожей. Подлокотники сохранили остатки позолоты. Кресло под бархатной накидкой с золотыми кистями. Круглый стол с массивной столешницей, которая чудом удерживалась на неестественно тонкой металлической ножке. И самописец, замерший на краю стола. Медный его панцирь сияет, и в нем, словно в зеркале, отражается та же некрасивая женщина, а еще чернильница, и десяток папок, придавленных яшмовым шаром.
Ковер.
И вешалка, на которой висит синий полицейский мундир, судя по размеру, принадлежит он явно не Кейрену.
— Куда ты меня притащил? — Таннис отступила к двери. Эта комната пугала ее едва ли не сильней, чем камера. Кейрен же, взяв за руку, потянул к неприметной, скрытой в тени шкафа, двери.
— Ванная комната здесь.
Крохотная, как развернуться, но с настоящей, пусть и выполненной в виде высокого бака, ванной. И туалет к несказанному облегчению Таннис имелся.
— Ты…
— Ну, мне подумалось, что здесь тебе будет удобней.
Он все-таки отпустил Таннис.
Удобней.
Вот только обрадуется ли хозяин комнаты, застав в ней незваную гостью? Что-то Таннис сомневалась. Кейрен же, сняв пиджак, отправил его на спинку кресла и взялся за жилет. Таннис молча смотрела, как он расстегивает пуговицы, стаскивает, хмурится, заметив крохотное пятнышко…
Садится на диван и, закинув ногу за ногу, расшнуровывает туфли.
А вот носки оставил… тоже белые… Таннис вынуждена была признать, что белые мужские носки выглядят оригинально, особенно в сочетании с черными подтяжками.
— Ты… что делаешь? — поинтересовалась она, когда Кейрен решительно взялся за штаны.
— А на что похоже?
Свернутый ремень лег на стол.
— Таннис, времени у нас не так и много, так что не стой столбом, раздевайся…
…на нем остались теплые с начесом подштанники очаровательного бледно-розового оттенка и длинная рубашка.
— Раздеваться? — Таннис осмотрелась.
Из тяжелого в комнатушке был лишь яшмовый шар, но таким и голову пробить можно, тем более, что эту голову уже пробивали раз. А смерти Кейрену вопреки всему она не желала.
— Ага, вон, сядь на диван, если легче будет…
Сесть. А потом, надо полагать, и лечь… полежать с полчасика… а может, и раньше управится? Стеллка таких клиентов, которые управлялись быстро, очень любила.
Тьфу ты, что за пакость в голову лезет?
Кейрен же, стащив рубашку, зябко повел плечами. Все-таки он неприлично тощий для мужика. Вон и ребра торчат, и хребет выпирает, а лопатки того и гляди бледную шкуру прорвут.
— Ну? — он обнял себя.
Худой. И жилистый.
— Что «ну»?
— Мне же холодно так стоять, — обиженно проворчал Кейрен, засовывая руки в подмышки. — Раздевайся…
— И погреть тебя?
— Я бы не отказался, — Кейрен покосился сначала на диван, потом на мундир и со вздохом вынужден был признать. — Но боюсь, что дядя не одобрит.
— Дядя?
— Ну… вообще-то это как бы секрет, но… Тормир — мамин брат… двоюродный… поэтому и согласился. Я поручился, что ты будешь сидеть тихо.
Улыбаться Кейрен перестал, а вот кожа его пошла сыпью.
— Есть подозрение, что тебя попытаются достать и здесь. Поэтому, снимай платье, будем делать из меня девицу.
— Ты собираешься…
Немыслимо.
Он или сумасшедший, или блаженный. Или действительно тот давний удар по голове сказывается.
— Стать тобой. На сутки всего. Мы пустили слух, что завтра тебя перевозят во дворец…
…и оставили грязному Филу время, чтобы решиться.
— Видишь ли, Таннис, кое-что произошло, — он все-таки сел на диван и, наклонившись, поскреб стопу. — Мы нашли Грента. И того, второго, который бомбу в дом принес…
— Томаса?
— Да, точно, Томаса. Но вот беда, они оба мертвы.
Мертвы?
Томас — ладно, Таннис и сама не верила, что его оставят в живых, но Грент…
— Погиб еще один… человек.
Не человек. Тот, кто делал заряды.
— Кто-то очень умело зачищает хвосты.
— И я…
— Ты не представляешь опасности. Те, кого ты знала, мертвы, но я предполагаю, что от тебя все-таки попытаются избавиться, просто на всякий случай. А значит, есть шанс зацепить того, кто придет за тобой.
— Хочешь, назову имя?
— Назови, — согласился Кейрен. — Ты его уже называла. Но ты же понимаешь, что этого не достаточно. Мои подозрения — это лишь подозрения, а твои слова…
— Я поняла.
Кто она, Таннис, такая, чтобы свидетельствовать против уважаемого полицейского?
— Верно, — Кейрен поежился. И надо бы раздеваться, но… он не отвернется, а Таннис стесняется. Не себя, но… волос своих, обрезанных под корень, длинной грубой рубашки, и себя тоже, потому что… не знает, почему. Ей ведь плевать на Кейрена.
Он чужой.
И какая разница, что подумает?
— К счастью, мне удалось убедить дядю, — Кейрен ущипнул себя за мочку уха. — Он дал шанс, но… только один, Таннис.
— А если тебя…
Убьют.
Он ведь ждет честной схватки, а не удара в спину.
— Ты в любом случае получишь свободу. Там, на столе, конверт найдешь. В нем документы. Новое имя и… деньги тоже. Твои, Таннис, деньги. От них ты не откажешься?
Она не дура от денег отказываться. Гордость гордостью, а здравый смысл — здравым смыслом. Кейрен же продолжал говорить.
— И адрес найдешь. Квартиру я снял на год. Пообживешься. Сначала просто присмотрись, пойми, чего тебе хочется, а там уж… ты умная девушка, сообразишь, что и к чему. Если захочешь уехать, никто останавливать не будет, но… дядю поставишь в известность. Он за тобой присмотрит.
Не хватало, чтобы за ней глава управления присматривал, без такой заботы Таннис точно обойдется.
— Не хмурься. Присмотрит. Он слово дал и… вдруг тебе помощь понадобится? Хотя бы для переезда. За Перевал пускают не всех. Да и там не так все просто.
— Спасибо, но… я и сама управилась бы.
— Нет, — Кейрен встал. Он высокий и все равно Таннис выше, пусть и ненамного. — Что бы ты ни сказала, тебе не поверят. Филипп это знает. И надавить, пригрозив судом, не получится. Он же должен понять, что влип, и что единственное спасение — сдать хозяина.
Кейрен коснулся чепца и попросил:
— Сними ты это убожество.
Таннис сняла.
И стиснула зубы. Если отвернется… то пусть себе отворачивается. Ей-то что за дело? Главное, Кейрен слово сдержит, Таннис отпустят, а… а волосы отрастут.
— Прости, — он мягко коснулся ежика. — Я не знал.
— Все нормально.
— Не нормально, — Кейрен вдруг обнял. — Я приказал, чтобы о тебе позаботились, посчитал, что этого довольно…
— Они и позаботились, — оттолкнуть его не вышло, хоть и тощий, но сильный, и явно отпускать не собирается. — Волосы часто стригут, чтоб… вшей не было. И блох. И клопов. Да и ерунда… отрастут.
Кейрен держал ее одной рукой, а второй гладил, и от этой ласки засвербело в носу. Таннис все-таки всхлипнула, уткнувшись в острое его плечо.
— Отрастут… конечно, отрастут… и ты все равно красивая. Не отворачивайся, пожалуйста…
— Отпусти.
— Ни за что, — он нежно поцеловал в висок. — Я тебя поймал. Ты моя, понятно?
— Только если сама захочу.
— Захочешь.
— Уверен?
— Конечно. Сама подумай. Я молод. Хорош. Умен. Образован. Обладаю легким характером. И состоятелен, что тоже немаловажно. Карьеру сделаю, дядя утверждает, что у меня перспективы хорошие… если, конечно, доживу.
— А еще скромный, аж дух захватывает, — Таннис все-таки улыбнулась. Нет, он совершенно сумасшедший. И теплый.
Пока, но ведь мерзнет, вон какая кожа, в пупырышках…
— Таннис… я ведь могу и не уйти…
Он сам отстранился.
— Давай, я подожду там? — Кейрен указал на дверь в ванную комнату. — Только поторопись. А то я точно околею. Сменная одежда на диване. Я на свой вкус выбрал, надеюсь, придется по вкусу… но про чепец не подумал.
Ничего, Таннис как-нибудь обойдется без чепца. В конце концов, положа руку на сердце, ей глубоко плевать на остальных. А Кейрен ее лысой не испугался.
Раздевалась она быстро, с немалым наслаждением избавившись от тюремной одежды.
— Ты… это нарочно? — Таннис подняла нижнюю рубашку из тончайшей бязи, отороченной кружевом.
Нарочно.
Эта рубашка выглядела отвратительно развратной и… чудесной.
— Я верну тебе деньги, — Таннис все же решилась.
— Конечно, вернешь, — отозвался Кейрен. — Потом…
Прохладная ткань ласкала кожу, кружево было колючим, но не неприятно. А Стелле бы понравилась, вон, все тело просвечивает, но как-то так… красиво.
Таннис провела по бязи ладонями, наслаждаясь мягкостью, и подняла шелковые чулки с тончайшим, почти незаметным швом…
…платье шерстяное, цвета осеннего багрянца, с квадратным низким вырезом, из которого видна кромка кружев нижней рубашки, и рядом мелких пуговок, расположенным сзади.
— Ты нарочно? — она повернулась спиной к Кейрену.
На нем тюремное платье сидело столь же отвратительно, как и на ней.
И ничуть он на женщину не похож.
Кого они обмануть думают? У грязного Фила чутье… и приказ, который он мог бы исполнить еще тогда, когда Кейрен ушел. И почему не исполнил? Или тогда приказа не было?
— Конечно, нарочно, — Кейрен наклонившись, коснулся шеи губами. — Тебе очень идет… и корсет не нужен. Ты и без корсета хороша.
— Подхалим.
— Еще какой, — он ловко застегивал пуговки. — Но тебе действительно идет. Посмотри.
Кейрен развернул ее к зеркалу.
…лысая… смешная… и все-таки…
— Ты хорошо держишь осанку.
…леди Евгения была бы довольно, но вот вырез…
— Великоват, — согласился Кейрен, когда Таннис попробовала подтянуть платье повыше, она чувствовала себя почти голой. — Но это легко поправить. Не трогай.
Он подал коротенький жилет из черного бархата, отделанный белым позументом.
— Вот так хорошо.
Хорошо. И вправду ведь хорошо, Таннис будто бы не на себя смотрит. Неужели вот эта женщина в зеркале — она?
Леди?
Наверное. И Войтех удивился бы, увидев ее такой. О Войтехе подумалось с грустью, но без прежней саднящей боли. Прошлое, которого не изменить, не исправить, но… есть еще будущее. И Таннис постарается наново выстроить свою жизнь.
— Спасибо, — она удержала руку Кейрена и, потянувшись, коснулась теплой его щеки губами. — Спасибо тебе большое, я…
— Только не плачь.
— Не буду.
— Будешь, — он смахнул слезинку. — Но это нормально. Все женщины плачут, даже такие сильные, как ты. Ты ведь будешь вести себя хорошо? Дождешься меня?
— Здесь?
— А где еще?
— А если…
— Дядя в курсе. Он и сам не будет соваться, и другим не позволит. Хотя про эту комнатушку мало кто знает, а уж таких смелых, чтобы полезли, и вовсе не найдется. Прости, но придется тебя запереть…
— А ты?
— А меня, — Кейрен поправил чепец, — проводят в камеру. Все будет хорошо, моя прекрасная леди.
Таннис очень хотелось бы ему поверить.
Оставшись одна, она прошла по кабинету, еще не смея прикасаться к чужим вещам, но ожидание утомляло, и Таннис присела на диван. Встала. Вновь прошлась. Взяла конверт.
Таннис Торнеро, девица двадцати лет.
А денег вдвое против того, что было. Врун синехвостый… конверт Таннис спрятала в корсаж, так оно надежней. И делать вновь стало нечего. Здесь хуже, чем в камере и она сойдет с ума, если не отыщет себе занятие.
…леди Евгения говорила, что у Таннис хороший глаз, и надо лишь постараться.
Вспомнить, что когда-то она умела рисовать.
Углем на стене… и грифельным стержнем на старых обоях… или вот грифелем же, но по бумаге, благо, листов в самописце целая стопка. Если Таннис возьмет несколько, то никто не заметит.
Ей впервые за долгое время хотелось рисовать.
…мамашу, сидящую на старом табурете. Ноги расставлены и юбка натянулась, задралась, выставляя опухшие мамашины ноги. Их она платком обвязывала.
Нет, на ее рисунке мамаша будет молодой. И красивой.
И платье ей Таннис подарит, пусть бы и угольное, ненастоящее.
…папаша, но не такой, каким его Таннис запомнила, иной, серьезный и в новом пиджаке. Кепка съехала набок, и папаша улыбается, щурится хитровато…
…Войтех… он хотел стать джентльменом, и Таннис позволила ему.
Это ведь невзаправду, просто рисунки.
И черный строгий костюм. Тросточка, естественно, потому как джентльмен без тросточки, что соловей без голоса. И шляпа…
И нет, не то… надо сделать его старше, чтобы как она… и Таннис улыбнулась. У нее еще много бумаги, и времени изрядно. Она сможет каждому нарисовать другую, непрожитую жизнь.
Все занятие.

Глава 36

Кейрен лежал с закрытыми глазами и считал.
От единицы до тысячи. И от тысячи до единицы, а потом снова. Время тянулось медленно, и признаться, это действовало на нервы и без того оголенные. Поневоле он начинал прислушиваться к каждому звуку, хотя те вязли в толстых стенах камеры, и все, что слышал Кейрен, большей частью было лишь игрой его воспаленного воображения.
А в юбках все-таки неудобно.
Нижняя рубашка прилипла к спине, отчего спина зудела. И подштанники, пропитавшиеся сыростью, кусались. Кейрен ерзал на жесткой лавке.
Тяжело.
Давят каменные стены, словно смыкаются, и ему с трудом удается сдержать то ли стон, то ли крик. Приходится закусывать руку и дышать. А ведь прежде замкнутые пространства оставляли Кейрена равнодушным. В этом же… свеча почти погасла. И темнота, вязкая, оглушающая, наваливается, лишает дыхания.
Успокоиться.
Таннис ведь жила в этом месте, и оно казалось Кейрену вполне приличным. Он позаботился, чтобы к ней хорошо относились. Печь работала, одеяла грели. Но холод проникал и сквозь них. И хуже холода — ощущение каменной громадины, которая вот-вот осядет, раздавит Кейрена собственным весом.
Дурацкая затея.
И все-таки ждать… чепец поправить, который съезжает на затылок, а волосы Кейрена норовят выбиться. Юбки измялись. Кто бы знал, до чего неудобно это платье. В плечах жмет, а юбки под ногами путаются. Ботинки же и вовсе тяжестью налились, свинцовыми сделались. Стянуть бы, размять пальцы.
Нельзя.
И все-таки Кейрен услышал. Сквозь камень. Сквозь дерево.
Шаги.
Осторожные, крадущиеся даже…
…грязный Фил не упустит случая. И пусть дядя не верил до последнего, но Кейрен знает, что прав. Чует. И поворачивается спиной.
…прикосновение руки к задвижке. И оконце падает.
— Эй, ты, — шепот грязного Фила заставляет замереть. Свистящий, точно из человека воздух выходит. А собственное дыхание Кейрена сбивается.
Узнает?
Темно. И свеча почти погасла. В сумраке возможно различить силуэт, но не лицо, скрытое в оборках чепца.
— Отойди от двери, — скомандовал Филипп. И Кейрен послушно отступил.
Дышать.
И ждать. Он не посмеет вывести из камеры, потому как возникнут вопросы. Нет, все произойдет здесь и… и как собирался представить? Он ведь не дурак. Подлец. Продажная сволочь, но не дурак.
Нападение?
Логично. И самозащита.
— Что, красавица, — голос его был тих и печален. — Доигралась?
Кейрен молчал.
— Завтра отправят тебя в королевскую тюрьму, а оттуда — прямым ходом на подмостки. А ведь говорили же тебе, сиди смирно. Чего дергалась?
Фил был один.
И мелькнула мыслишка, что дядя прав, а Кейрен ошибся, слишком плохо подумал о человеке, и тогда вся его затея обернется дурацким розыгрышем, которого не простят.
Плевать.
В руке Фил держал масляную лампу, которую поставил на стол. Сел. Вытащил из-за пазухи стопку мятых листов, разгладил на коленке. Кинул стальное перо. Чернильницу.
— Ну? Поговорим?
Садиться не стал.
— Тебе тут, наверное, одиноко, — он не приближался, разглядывая Кейрена. А тот отступил в угол камеры, и Фил засмеялся. — Некуда бежать, красавица. Попалась ты. Влипла… выпить хочешь?
Он вытащил флягу, плоскую, с чеканкой. И наверняка недешевую. Открыл. Поднес к губам, сделав вид, что глотает. Поморщился.
— На, легче будет…
Яд?
Почему бы и нет. Медленный. Такой, который оборвет жизнь, но не сейчас, а когда грязный Фил выберется из подземелья. И уж точно к нему не возникнет вопросов…
И Кейрен протянул руку, занемевшими пальцами принял флягу.
— Пей, пей, красавица. Согреешься, — Фил хохотнул, только смешок вышел нервным. А взгляд какой внимательный, по-волчьи настороженный.
И когда Кейрен флягу выронил, человек зашипел.
— Умная слишком?
Кейрен пожал плечами. Нет, пожалуй, Таннис бы приняла, и выпила… или нет? Она ведь тоже подозревала его.
Фляга лежала на полу, и запах дешевого бренди ненадолго перебил прочие.
— Смотри, сама виновата, — как-то равнодушно произнес Филипп, вытаскивая из рукава нож. — Я хотел как лучше. Уснула бы и все…
Он приближался неторопливо, позволяя Кейрену отступать, вот только камера была слишком мала для игры в прятки.
— Хороший крепкий сон… ты ж понимаешь, дурочка, что говорливых не любят. А ты распелась…
Слабый свет лампы скользил по клинку.
Небольшой, дюйма в три длиной. Широкий. Неправильной формы, но острый, такой, который, пробьет и ткань, и кожу… хватит одного точного удара. А там… пока Филипп дозовется охрану, пока сбегают за помощью… да и чем помочь, если клинок случайно, совершенно случайно, в печень войдет?
— Надо было слушать старших, — с упреком произнес Фил.
И ударил.
Он был быстр, этот человек.
Для человека.
И пальцы Кейрена перехватили запястье, сдавили, до хруста, до сдавленного всхлипа.
— Нож брось, Филипп, — Кейрен выворачивал руку медленно, не спуская взгляда с лица. — Брось. А то ведь сломаю.
— Сученыш…
Сказано это было без злости, скорей с веселым удивлением.
А пальцы разжались, и нож со звоном упал на пол.
— Попался, — с огромным удовлетворением произнес Кейрен.
— Попался, — Филипп не стал отрицать очевидного. Он не выглядел напуганным. Неужели не понимает, сколь серьезно его положение? — Ты так думаешь.
— Знаю.
Человек мотнул головой, а потом вдруг дернулся, повалился на колени и, прежде чем Кейрен успел остановить его, сунул что-то в рот.
— Ты… — Кейрен отпустил руку, ударил по ногам, опрокидывая на пол. И упав сверху, потянулся к лицу. Он впивался пальцами в кожу, разжимая сведенный судорогой рот, а Филипп ерзал, пытаясь выбраться. А когда все-таки разжал зубы, то рассмеялся.
— Поздно, сученыш. У нас с тобой осталось пять минут.
И Кейрен, наклонившись, втянул сладковатый такой хорошо знакомый запах.
— Ведьмин корень, — подтвердил догадку Филипп. — Слезь с меня и поговорим… теперь можно. А тебе охрененно идут юбки. Сразу видно — маменька девочку хотела, да уродился ты.
— Хотела, — не стал спорить Кейрен.
Ведьмин корень.
Зачем?
Не из страха же перед судом. Он ведь многое знает, грязный Фил. И было чем торговаться. Глядишь, обошлось бы без виселицы, обошлось бы и без суда.
Кейрен поднялся и руку подал.
— Вежливый… как ты всех достал этой своей вежливостью. Манерами. Костюмчиками белыми. Весь такой чистенький, аккуратненький, что прямо тошнит, — Филипп поднялся.
Он еще уверенно стоял на ногах.
…позвать врача?
Нет, к тому времени, как Кейрен вернется, грязный Фил будет непоправимо мертв.
— Зачем?
— Да… лучше сам, чем он до меня доберется, — покачиваясь, он уперся в стену. — Помоги сесть… поговорим. Спрашивай, раз такой умный… умный-умный, а дурак. Думаешь, твоя девчонка выживет?
— Выживет, — Кейрен подставил плечо.
Филипп был тяжелым.
— Пальцы немеют… больно не будет. Я узнавал, — он перекинул руку через шею Кейрена и повис. — Смотрел… на собаках… собаки уходят быстро, а вот кошки, те живучие твари… хитрые… она ж как кошка. Думаешь, благодарна будет за спасение?
Его удалось доволочь до лежака, и Филипп с явным облегчением опустился на одеяла. Приподняв ему голову, Кейрен сунул подушку.
— Она тобой попользуется, а как надоест, то и променяет на другого. Девочки с окраин своего не упустят. Так что, смотри, золотой мальчик…
— Кто он?
— Король.
— Подземный?
— Подземный, — Филипп явно издевался, не собираясь отвечать на вопросы прямо.
— Как его найти?
— Никак. Он сам тебя найдет, если понадобится. Только молись, сученыш, чтоб не понадобилось, иначе не спасут ни родня, ни кровь твоя… на кой вы к нам пришли?
— Его настоящее имя?
— Так разве ж он представлялся?
Филипп поднес руку к глазам и разочарованно произнес:
— Не вижу… плывет все… а тебе ничего так, юбки к лицу.
— Ты настолько его боишься, что даже теперь покрываешь?
— Боюсь, — по ладони расползалась чернота, она проступала линиями кровеносных сосудов, вычерчивая причудливую вязь их. И кожа меняла цвет, а из раскрытых пор ее проступал кровавый пот. — И ты бойся, живее будешь…
— Зачем Мясник хотел ее убить?
— Мясник? — Филипп плакал, сам того не замечая, и красные слезы катились по щекам. — Кто говорит о Мяснике, золотой мальчик?
— Но Король…
— Король умер, — он облизал губы. — Да здравствует король…
Филипп закашлялся. Кровь пошла горлом, и он давился, сипел, цеплялся непослушными руками за горло, а пальцы не гнулись.
— Зачем тогда… — Кейрен попытался напоить его, но вода стекала по щекам, смывая неестественно черную кровь. — Зачем тогда…
Из-за двери донесся грохот шагов. И сама она распахнулась, как раз когда Филипп захлебнулся собственной кровью. Тормир по прозвищу Большой молот сделал глубокий вдох.
— Вот значит, как… — он взмахом руки отослал стражу.
— Я не успел его остановить, — Кейрен содрал ненавистный чепец и, задрав юбку, поскреб ноги. — Бесполезно.
Против ожиданий, дядя не рассердился. Сняв со стола лампу, в его руках казавшуюся крохотной, он поднес ее к лицу мертвеца. Заглянул в характерно почерневшие глаза, оттянул верхнюю губу, зачем-то потрогал десны. Руки он вытер о платье Кейрена.
— Может, оно и к лучшему, — сказал Тормир.
Огонек под стеклом плясал на привязи фитиля.
— К лучшему?! — Кейрен был зол, прежде всего на себя. Не предусмотрел.
Не догадался.
А должен был бы.
— От падали избавились.
— А подземный король…
— Забудь.
— Но…
Дядина рука была тяжела. И от затрещины в ушах зазвенело.
— Забудь, — жестче повторил Тормир. — Целее будешь.
— Дядя, неужели и ты боишься?
На всякий случай Кейрен попятился и едва не наступил на подол платья. И наряд этот идиотский ко всему… выглядит клоун клоуном.
— Боюсь, — Тормир по прозвищу Большой молот присел на лавку и, откинув крышку с корзинки для рукоделия, вытащил спицу. — Точнее опасаюсь… в некоторые глубины не стоит соваться, дорогой мой. Как знать, какое чудовище ты там увидишь.
— И значит, отступить?
— А что тебя не устраивает? — дядя вертел спицу в пальцах, и металл опасно поблескивал. — Дело закрыто. Твои бомбисты…
— Ты и вправду веришь, что мертвы все?
— Дорогой племянничек, я еще не в маразме. Я знаю, что нам скинули балласт, но… кто нам мешает принять его и сделать вид, что мы поверили? Сядь. И дверь прикрой, а то мало ли… после этого, — Тормир раздраженно ткнул спицей в мертвеца, — я уже не знаю, к кому можно поворачиваться спиной. Или ты думаешь, что этот был один?
Кейрен мотнул головой.
Один?
Вряд ли, будь он один… и ведь верил во всемогущество подземного короля. Боялся его. Настолько боялся, что предпочел умереть, но не заговорить.
— За ним следили, но вот кто…Боюсь, твоей девчонке придется умереть, — дядя с размаху всадил спицу в печень Фила. — При попытке побега…

Старое кладбище.
Темный камень надгробий и древние вязы, обындевевшие, припорошенные снегом. Следы на белой шали. Полупрозрачная вязь дорожек. Старая трава и алые розы, принесенные кем-то.
Брокк держится за спиной, близко и все-таки далеко, Кэри хотелось бы взять его за руку и, пожалуй, здесь бы он не стал прятаться, но…
Она ведь сама захотела прийти.
И давно следовало бы.
Низкое небо, черные тучи, мягкие, распаханные полумесяцем, который не тает даже днем. Он и сейчас проглядывает, бледный, позолоченный и какой-то ненастоящий. Подделка из золотой фольги на цепочке из поблекших звезд. А солнце спряталось.
И ветер гонит поземку, точно заметает следы Кэри.
Идти далеко.
Кэри считает шаги, потому что иначе решимости не хватит. А она уже видит темную гладь семейной усыпальницы. Высокая кованая ограда. Металлические прутья. Острые пики. И широкий кленовый лист, пронзенный насквозь. Ветер трогал его, пытался стащить, побуревший, грязный, похожий на лоскут, но лист цеплялся за острие.
— Я… дальше одна, — Кэри коснулась калитки, и холод опалил сквозь меховые перчатки.
Брокк кивнул.
Хмурый, и снова без шапки. Уши покраснели, а кончик носа напротив белым сделался. И Брокк сам того не замечая, нос трогает…
— Я… недолго.
Наверное.
Он хотел что-то сказать, или утешить, или уверить, что этот визит не имеет смысла, но оба знают — он нужен не мертвецам, но Кэри. Иначе она подобна этому листу не получит свободы.
Ее прошлое рядом… а будущее странно. И Кэри со вздохом толкает калитку. Петли смазаны, и дорожки выметены чисто. Из обсидиановых ваз торчат жесткие хвосты травы, но снег спешит укрыть и их.
Черное и белое.
И яркое пятно ее пальто, единственным нелепым мазком на кладбищенском полотне.
Ключ в руках. Старый замок поддается не сразу, он кряхтит и сама дверь тяжела. Кэри толкает ее, скрипучую, зловредную, прячущую за собой тени. Пахнет тленом и формалином.
— Я… пришла.
Голос вязнет в паутине. Если снаружи убирали, то внутрь мавзолея заглядывали нечасто.
Жутко.
Сквозняк пробирается сквозь плотную ткань пальто, словно чьи-то ледяные пальцы гладят живот Кэри. И она с трудом сдерживает крик.
Молчать.
И снять с полки лампу, заправленную маслом. Кремниевая зажигалка щелкает, не высекая искру, но после все-таки сдается. Робкий цветок огня отпугивает тени, и Кэри спешит прикрыть его, такого хрупкого, стеклянным колпаком.
Пыль.
Паутина серыми клочьями. Старые листья под ногами шелестят, когда только успели пробраться сюда? Темные полки и широкие урны с именами.
Леди Эдганг в темной яшме… она никогда не любила яшму, и Кэри кладет рядом с урной белую розу. Не извинение, но… так ведь принято.
Дядя… кузены… малахит. Одинаковая почти форменная зелень. А они редко форму снимали.
— Мне жаль, что так получилось, — она касается табличек, читая имена подушечками пальцев. И вновь оставляет цветы.
Призраки.
В жизни Кэри они появлялись редко, как-то сразу и безоговорочно признав за Сверром право распоряжаться ею. Кто они ей?
Чужаки.
Отец. И бледная узорчатая зелень змеиного камня.
— Почему ты не остановил его? — бессмысленный вопрос, но Кэри должна. — Ты же видел, чем он становится. Почему не помог?
И вправду ли был слаб, как утверждала леди Эдганг?
Как узнать?
И тяжелая кисть гиацинта не то прощанием, не то прощением. Впрочем, прощения он никогда не просил.
— Здравствуй…
Услышит ли?
Да и что еще сказать? Белизна лунного камня, и сама чаша кажется прозрачной. Кэри касается ее нежно, не удивляясь тому, что камень чудом сохранил тепло.
— Я… пришла попрощаться. Я знаю, что ты давно меня ждал, что ты не хотел уходить… и я виновата. Мы оба, наверное, виноваты. Ты не сумел удержаться, а я не смогла тебя остановить. Ты же просил о помощи… помню, что просил. А я боялась.
Она провела по полке, стирая пыльный след.
— Если бы знать, что я могла остановить тебя… или не могла, но чтобы наверняка…
Голос перехватило. Что еще сказать ему, который близкой, стоит за спиной. Обернуться бы, но… тогда он исчезнет.
Сверр мертв. И все-таки жив в ее памяти.
— Но я ведь не попробовала, не попыталась даже… простишь?
Простит. Они всегда прощали друг друга.
Она его — за жестокость и боль. Он — за то, что казалось ему равнодушием.
— Я ведь любила тебя, — Кэри гладила белый камень. — Действительно любила. Ты брат и… больше, чем брат, ты единственный человек в этом мире, кому я была нужна. Наверное, я просто не сумела тебя убедить в этом.
Выдох.
И пламя-цветок сворачивается, почти гаснет.
— Наш последний разговор… не разговор — ссора. Мне казалось, что еще немного и меня не станет. От страха. От ненависти к тебе. И поэтому я сказала, что лучше бы ты умер.
Не сказала — бросила в лицо.
Пощечина?
Почти. Он ударил первым в очередном приступе бессмысленной ревности, раскровил губы, опрокинул на диван и, свалившись сверху, горло сжал. Тогда Кэри показалось, что она умрет.
Был поцелуй, жадный и отвратительный.
Запах бренди.
Его волосы, упавшие ей на лицо.
Седые безумные глаза. И собственный страх, который вдруг исчез. Она ведь умирает, так чего бояться? И она сказала.
…ты превратился в чудовище… я тебя ненавижу…
…и люблю, того, кем ты был раньше.
…ненавижу и хочу, чтобы ты умер… слышишь? Я хочу, чтобы ты умер!
Она бы заткнула уши, лишь бы не слышать этого своего голоса, искаженного, надсаженного. Не чувствовать на губах вкуса крови, своей и его.
— Ты никогда меня не слушал, — на пальцах остается серая мягкая пыль, — так почему вдруг, Сверр?
Молчит.
Для него Кэри принесла лилии, снежно-белые с тягучим резким запахом.
— Ты отпустишь меня?
Тишина давит на нервы. Холод. И легкое скользящее прикосновение ветра к щеке, нежданная зимняя ласка, в которой хочется видеть ответ на заданный в пустоту вопрос.
— Спасибо, — Кэри касается губ пальцами, а пальцами — бронзы с мертвым именем.
Прощальный поцелуй.
Она гасит пламя, и лампу ставит на полку, но пальцы вдруг задевают что-то мягкое, и Кэри вытаскивает розу, темно-красную, черную почти, с посеребренными инеем лепестками. Цветок холодный, но еще живой. Его положили недавно, но… кто?
И для кого?
На черной карточке, привязанной к длинному лишенному колючек стеблю, ее имя. И Кэри читает его снова и снова, пятится, пока спиной не упирается в тугую дверь. И пружина скрипит, отворяется.
В лицо бьет ветер.
И роза падает из рук. Черная на белом.
И красный мазок ее, Кэри, пальто. Надежные руки мужа.
— Что случилось?
Ничего.
Просто страшно.
— Забери меня, — она цепляется за эти руки, прячет лицо у него на груди, слушает, как колотится сердце и успокаивается его звуком. — Пожалуйста, забери меня отсюда…
— Вечером мы уедем.
— Далеко?
— Далеко, — его ладонь скользит по ее щеке, стирая слезы талого снега. — Помнишь, я обещал показать тебе море?

Дом провожал хозяев, готовый уснуть. Раскрывались сундуки, выпуская белесые простыни чехлов, которые лягут, укрывая мебель от пыли. Поворачивались к стенам зеркала. И старый клавесин закрылся на замок. Брокк прошелся по библиотеке, прощаясь с книгами.
Расставание будет недолгим.
Он вернется.
Когда?
Сложно сказать…
— Надеюсь, не отвлеку вас, Мастер, — Кейрен из рода Мягкого олова ныне вырядился в черное. Ему не идет. В этом мире и так с избытком черноты, да и сам Кейрен чувствует себя на редкость неудобно. Он то и дело трогает лацканы пиджака, какого-то нарочито широкого, точно чужого, гладит рукава и круглые покатые пуговицы. Они выточены из белого камня, и кажутся глазами.
Нелепость какая.
— Ничуть. Чай?
Кейрен кивнул и сел у камина, вытянул тощие обесцвеченные руки.
— Пришли попрощаться? — Брокк коснулся чехла. Грязный, пусть белый, но все одно грязный.
— Скорее сказать «до свидания». Мне кажется, что мы еще встретимся.
— Письма прекратились.
— Но мы оба знаем, что это ровным счетом ничего не значит, — Кейрен почти позволил огню коснуться пальцев. — Вы не откажетесь прогуляться?
— Вы не в моем вкусе.
— Потерпите, — Кейрен встал, стряхивая с пальцев рыжие искры. — В последнее время мне легче думается на ходу…
— И полагаю, что вне стен дома?
— Именно, Мастер. Видите, как хорошо мы с вами друг друга понимаем.
Вежливая улыбка. И черное пальто.
— Вам не идет этот цвет.
— Знаю, — Кейрен вытащил платок и, наклонившись, вытер ботинки. — Но… смерть коллеги — это горе… вы ведь были знакомы с Филиппом?
Брокк кивнул. Знакомством это назвать было сложно, скорее случайная встреча на пристани. И все-таки он помнил человека с трубкой.
— Вы были близки? — поинтересовался Брокк.
Зима входила в свои права. И снегопад, начавшийся накануне, усиливался. Облака опустились ниже, громадные гнилые рыбины, сквозь раздутые брюха которых сыплется снег. И даже он пахнет дымом, грязью, чем-то кроме, но Брокк, сколь ни пытается, не способен уловить этот запах.
— Близки… в какой-то мере.
Парк изменился.
Дорожки замело, и тонкое покрывало снега скрыло бурую листву. Иней посеребрил стволы деревьев, придав им несвойственный прежде лоск.
— Полковник Торнстен сказал, что имел с вами беседу, — Кейрен заложил руки за спину. В нелепом пальто, пусть и дорогом, но скроенном по новой моде широким и коротким, он походил на черного голенастого аиста.
— И с вами, полагаю, также?
— Именно.
— В доме…
— В последнее время, Мастер, мне сложно доверять, что домам, что людям.
— А я?
— Считайте себя исключением, — Кейрен остановился у развилки. Старый куст шиповника ощетинился колючками, на нижних ветвях еще остались ягоды, пусть и сухие, но чересчур яркие для сегодняшнего дня. — Я принес бумаги Ригера.
— Благодарю.
— И буду вам признателен, если… эти бумаги были переданы в архив… а архив, вот несчастье, горел прошлым вечером… пострадал третий сектор.
— Тот, где…
— Именно.
Папка появилась из-под полы. И исчезла под полой же, Брокк прижал ее локтем.
— Они не остановятся, верно? — Кейрен спрашивал не о Лиге справедливости, которая вдруг исчезла сама собой, но о людях, за ней стоявших.
— Не остановятся, — подтвердил Брокк. — Эксперимент завершен, и я полагаю, что завершен весьма успешно…
Он стряхнул с ветки липкую зимнюю шубу.
— И что дальше?
— Понятия не имею, — признался Брокк. — Зависит от того, насколько результаты реальные совпадали с полученными… и у меня есть одна идея, но она совершенно безумна.
— Ничего, Мастер, в последнее время я начинаю думать, что в безумии имеется своя логика.
Его смешок спугнул синиц.
— Вы ведь слышали о теории приливов?
Кейрен поклонился.
— Это когда считается, что сила жилы — величина непостоянная?
— Именно.
Брокк остановился у аллеи статуй. В темной раме окна виднелся женский силуэт.
— Чем старше жила, тем сильнее выражены колебания, но опять же, сглажены временем. У молодых жил максимум наступает раз в пять-шесть лет, но прилив слабый, мощность увеличивается процентов на десять… у старых… это разы, Кейрен. Или десятки раз… — Брокк коснулся белой ступни шута, чье лицо исказила болезненная гримаса. — Прилив длится от нескольких часов до нескольких недель. Пик — секунды… или дни…
Искривленные губы, низшая отвисает, верхняя — задрана. Прищуренные глаза. Оплывшие щеки, которые прорезают тонкие морщинки.
Шут скалился.
— Как-то мне не нравятся эти уточнения, — Кейрен разглядывал каменную альву, опутанную лозой. Мраморные листья касались белой полупрозрачной кожи, и тонкие пряди волос альвы цеплялись за ветви. На раскрытой ладони лежали ягоды.
— Мне, поверьте, тоже. Я, вероятно, ошибаюсь… я надеюсь, что я ошибаюсь, но… пламя, освобождаясь, стремится к жиле. Зовет ее. И жила откликается на зов, если, конечно, находится рядом… чем ближе, тем сильней. Если же допустить возможность резонанса… потенциированное действие, — к сожалению, облаченная в слова, теория выглядела еще более безумной, и Брокк испытывал преогромное желание действительно сжечь бумаги.
— Жила прорвется? — Кейрен провел пальцами по кромке листа.
— Жила прорвется, — подтвердил Брокк. — Под Городом четыре жилы. И материнская не просто стара…
Одна из первых, отведенных от Каменного лога.
— Вот знаете, страшно спрашивать, — мраморный лист рассек пальцы, и красная, яркая кровь полилась по лозе. Кейрен же поспешно сунул пальцы в рот. — Когда прилив?
— А здесь есть еще один нюанс, — Брокк отвернулся. В мраморных глазах шута виделась насмешка. — Альвы ушли.
— И?
— Рисунок мира изменился и… прилив наступит раньше ожидаемого.
Кровь Кейрена застывала на морозе.
Живое железо затянуло порез.
Живое железо.
Живые драконы.
Живой огонь, который распускался в небе над городом. И город, который жил над чашей живого огня, не думая об опасности.
— И будет много мощней.
— Когда?
— Год-полтора.
— Что ж, — Кейрен из рода Мягкого олова поклонился мраморной альве. — В таком случае, у нас с вами есть год-полтора…

Вместо эпилога

Зима.
И окна затянуты толстыми щитами льда. Солнце едва-едва пробирается сквозь них, и Таннис прижимает к стеклу руки.
Холодно.
И пусто.
Ее квартира расположена на берегу реки. Первый этаж. Отдельный вход и дверь из темного дуба. На двери — бронзовый молоток с блестящей, выглаженной многими руками рукоятью. И голос его звучит громко. Стучат по-разному.
Молочница — осторожно, словно стесняясь этакой своей дерзости. Мясник и бакалейщик — уверенно и даже нагло, они словно видят за маской леди ту, прошлую Таннис.
А быть может, не считают леди особой важной.
Живет одна.
И кольца на пальце нет, ни на правой, ни на левой руке… старая дева? И не оттого ли бакалейщик пытается завязать беседу о погоде и ценах, о том, что на рынке ныне не протолкнуться от чужаков с другой стороны Перевала, о самом перевале и одиночестве. Он лихо подкручивает черные усы и попеременно подмигивает то правым, то левым глазом.
Приглашает на прогулку в Парк.
К Рождеству там ель нарядили и залили каток. Дамы презабавно на коньках держатся. И Таннис не отказалась бы пойти, но…
Она мертва.
Уже второй месяц как мертва, заперта в этой квартирке, покидать которую ей запрещено строго-настрого. Соседи полагают ее чудачкой, но в дела не лезут.
Пускай.
Но солнца снова не хватает. И оглушающая пустота квартиры давит на нервы. Хочется плакать. Смеяться. Изрезать наряды, которые доставляют каждую неделю… зачем ей платья, если показать их некому? Но Таннис примеряет, становится перед зеркалом, огромным, в полный ее рост, и смотрит на себя, потом идет пить чай перед этим же зеркалом, и упрямо ковыряется иглой в мешковине. Ее вышивки отвратны, но… что у нее есть кроме этих вышивок и книг?
На сей раз стучали громко.
Трижды.
И дверь открылась сама собой.
— Здравствуй, — Кейрен держал букет черных ирисов. — Я вот подумал, что… может, не прогонишь?
Белое пальто и костюм светлый в тонкую полоску. А сам он выглядит еще более тощим, чем месяц тому… месяц и двадцать три дня.
— Может, — Таннис сглотнула, не в силах отвести взгляд, — и не прогоню.
Шаг навстречу.
И прикосновение.
Цветы мешают, скользят, касаясь ладоней шелковыми лепестками. И сыплются на пол.
— Я соскучился, — шепчет Кейрен. И платье, предательское платье, съезжает с плеча… наверное, Таннис об этом пожалеет, но пускай.
В конце концов, она на самом деле живая…
— И я… соскучилась.
А губы у него тоже холодные, со вкусом талого снега.

…письмо доставили нарочным.
Аккуратный белый конверт, ни имени, ни адреса, только нежный запах лаванды и синий лепесток, застывший в сургуче. Знакомая печать, пальцы помнят ее.
И медлят.
Брокк прячет конверт меж бумаг, их много, что Ригеровских, что собственных, и с каждым днем становится все больше. А он вязнет в этих бумагах.
Вот-вот утонет.
— Мы идем? — Кэри в нетерпении забывает о маске леди и кружится, ловя свое отражение в зеркалах. Янтарная девочка, ясная… и платье из белой в тонкую лиловую полоску шерсти ей к лицу, как и гиацинтовый салоп. А шляпка падает и Кэри останавливается. — Ой, я опять, да?
У нее светлый смех.
И сердце отпускает.
— Опять, — Брокк подымает шляпку…
…снова мерещится лаванда.
Прогулка затягивается. Берег. Позолоченное море. Кромка влажного песка, на котором остаются следы. Белая витая раковина, ее Кэри подбирает и несет, не задумываясь о том, что раковина грязная.
Ей радостно.
И ее радости хватает на двоих. В какой-то момент она оказывается так близко, что… приходится отступать. В желтых глазах мелькает огорчение, к счастью, недолгое…
— Ты покажешь мне драконов?
— Конечно, — Брокк готов показать не только их: «Янтарная леди» скоро сойдет со стапелей. А в кабинете его ждет все тот же запах лаванды. И сургуч крошится под пальцами.

«Мой дорогой мальчик, 
Хотя, наверное, смешно тебя так называть. Ты уже давно не мальчик и я сама не знаю, зачем пишу тебе. Должно быть, я глупа, если надеюсь, что могу исправить хоть что-то. 
Знаю, что причинила тебе боль, и не жду прощения, равно как и не стану придумывать оправданий своему поступку. Мне жаль и… быть может, если нам доведется встретиться вновь, мы хотя бы попробуем притвориться друзьями. 
Лэрдис.» 

Брокк перечитал письмо трижды, прежде чем отправить в камин. Он лег на кушетку, забросил руки за голову и закрыл глаза.
Формулы.
Цифры.
И нежный голос Лэрдис. Проклятая лаванда призраком ее присутствия и… ожидание.

…черная роза с посеребренными пеплом лепестками ждала на подоконнике.
Просто цветок.
Просто карточка.
Просто имя, выведенной излишне аккуратным почерком. И Кэри медлит, гладит карточку, от которой исходит слабый запах кладбища. Ей не страшно, она знает, что кто бы ни отправил этот цветок, но он не желает зла.
…и отвернувшись от окна, Кэри садится за клавесин.
Она проводит ладонью по лакированной крышке, стирая пыль. И касается клавиш. Музыка получается рваной, да и не музыка вовсе — Кэри так и не научилась играть. Но звуки заполняют опустевший дом, поддерживая маску веселья.
Кто бы знал, как сложно притворяться счастливой.
И черная роза отражается в лакированной поверхности клавесина…

…Кейрен выкладывал на спине своей женщины узор из речного жемчуга и мелких монет.
— Что ты делаешь?
— Лежи, — он наклонился, касаясь губами плеча. — Я тоже умею рисовать.
Таннис фыркнула, не поверив. У нее широкая спина, жилистая. Длинная шея с тонкой дорожкой пуховых волос. Сильные руки. И мягкие, округлые ягодицы, с которых жемчужины скатываются.
— Ты понимаешь, что у нас нет будущего? — Таннис пытается повернуться, и едва не разрушает узор.
— Будущее бывает разным.
Кейрен прижимает ее локтем к кровати.
— Ну да…
— Ты моя, — он водружает монету на лопатку. — Ясно?
— Только пока я сама этого хочу.
— Упрямая.
Фыркает. И кладет голову на скрещенные руки, смотрит с прищуром, с насмешкой.
— А я твои рисунки принес…
…все, кроме одного, который осел в столе полковника Торнстена. И Кейрену было велено забыть о недостаче. Он забыл.
Почти.
Благо, архивы в Управлении не успели подчистить.
— О чем ты думаешь? — Таннис, вытянув руку, провела по шелковой глади цветка.
— Ни о чем.
…о пожелтевших потраченных сыростью бумагах.
Отчет констебля.
Чистосердечное признание некоего Войтеха Гришвица, сына аптекаря, шестнадцати лет от роду. Интересный документ, написанный аккуратным, учительским даже почерком.
…полторы дюжины трупов.
И скрупулезное описание каждого убийства, словно Войтех, сын аптекаря, искренне каялся или, скорее, опасался, что содеянного им не хватит на виселицу. Приговорили всех…
— Давай пойдем в парк? — Таннис подхватывает скатившуюся жемчужину. — Там каток есть… правда, я кататься не умею.
— Научу.
…казнь состоялась. И казненных было трое. Доктор засвидетельствовал факт наступления смерти, а директор тюрьмы приложил список имущества, изъятого у арестантов, а заодно потрудился сделать дагерротип…
— Собирайся, — Кейрен смел недовыложенный рисунок.
Дагерротип он изъял.
…крупный парень с обвислыми щеками и короткой шеей, на которой выделялся след веревки.
Толстяк.
…худенький, и после смерти улыбавшийся, только улыбка выходила жутковатой, больше похожей на оскал. И мелкие острые зубы гляделись вовсе нечеловеческими.
Велька.
…и бледный длинноволосый блондин с острыми чертами лица. Слишком взрослый. Слишком… чистый. Слишком… отличающийся от рисунка Таннис.
Она подобрала ирисы и, зарывшись в них лицом, пробормотала:
— А у меня вазы нет.
— Купим, — пообещал Кейрен, сгребая горстью жемчуг и монеты.
Вазу.
Дом.
Что угодно, лишь бы она, его женщина, которой к лицу нагота и темные ирисы, была счастлива.
— И все-таки, о чем ты думаешь?
— Ни о чем, — солгал Кейрен.
…о том, что не позволит ей узнать правду.